— Мариэтта, вы выросли в уникальной семье, где переплелись разные виды искусства. Как эта творческая среда повлияла на ваше мировоззрение?
— По правде говоря, я не знаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы я росла в другой семье. Моя семья — это моя естественная среда, которая формировала меня так же, как любая другая семья формирует своего ребенка. Хотя, конечно, когда вокруг тебя постоянно говорят об искусстве, когда ты с детства видишь, как создаются картины и спектакли, это не может не оставить отпечаток. Но я никогда не чувствовала давления или необходимости соответствовать каким-то ожиданиям просто потому, что мои родители были известными людьми.
— Ваше имя — дань уважения прабабушке Мариэтте Шагинян, советской писательнице армянского происхождения. Ощущаете ли вы связь с вашими армянскими корнями и если да, то любопытно, каким образом?
— Это интересный вопрос, на который, кажется, я еще не отвечала. Не могу сказать, что сознательно ощущаю какую-то особую связь именно с армянскими корнями. Но когда я несколько лет назад впервые попала в Ереван, испытала невероятное чувство — будто что-то во мне откликнулось. Хотя, возможно, это было просто очарование прекрасным городом и его жителями. Вообще я стараюсь не делить людей по национальностям. Для меня важнее личные качества человека, а не его происхождение, пол, возраст, гражданство и так далее. Хотя, безусловно, генетическая память — вещь удивительная.
— Ваша прабабушка была не просто писательницей, но и путешественницей, искусствоведом, историографом… Ваш папа рассказывал о ней? Может, видел общие черты между вами?
— Меня точно не назвали в честь прабабушки из-за того, что я на нее похожа, потому что она умерла в 1982 году, а я родилась в 1984-м. Мы не были знакомы, и никто не мог нас сравнить. Это просто традиционная история про то, что детей называют в честь прадедушек и прабабушек. Традиционная еврейская, как подсказывает мне мой муж, находящийся сейчас в соседней комнате. И я не думаю, что мы с ней похожи, она была великая женщина, которая знала «сто пятьсот» языков и обладала стальным внутренним стержнем.
— Ваша мама, Любовь Полищук, была настоящей иконой стиля. Какой самый неожиданный урок красоты и гармонии вы от нее получили?
— Мама действительно была невероятно стильной женщиной. Я много за ней наблюдала и никогда не старалась быть на нее похожей, именно потому, что я на нее совершенно не похожа. Мама была канонической красавицей, статной, великолепной, это светилось изнутри. Я так не умею, и я не хочу так уметь. У меня нет желания с ней сравниться, потому что я знаю, что это невозможно. Но главный урок, который я от нее получила, заключается в том, что модные тенденции не важны, главное — внутреннее ощущение того, что тебе идет и в чем тебе комфортно. Мама была прекрасной и в туфлях на каблуках в 35 сантиметров, если такие существуют, и в домашнем халате. Она была королевой. Я же такой королевой никогда не буду, поэтому и не вижу смысла к этому стремиться, выбираю вещи, в которых могу быть собой, не пытаясь соответствовать каким-то стандартам.
— Если бы вы решили написать книгу о своей семье, действие которой разворачивается в разных уголках мира, какие страны вы выбрали бы и почему? Хочется представить читателю вашу персональную семейную географическую карту, места, которые ассоциируются у вас с членами вашей семьи.
— Это была бы фантастическая книга. В ней была бы возможна телепортация в пространстве. И мы с семьей моментально бы перемещались между Италией, Францией, любимой Москвой, Питером, Калининградской областью. Путешествовали бы бесконечно. Мечтаю отвезти своего мужа в мою любимую Венецию, показать ему Флоренцию, вообще показать ему Италию и Сицилию. А из детства в душе живет Коктебель, как это место называла моя бабушка, наша «малая родина». Это мое детство, детство моего сына, детство моего папы, детство всей моей семьи, в Коктебеле — наше семейное гнездо, там прошла юность бабушки и дедушки. Это очень важное пространство для нашей семьи. Я и там хотела бы жить, если бы была возможной телепортация. Это же потрясающе — иметь способность перемещаться из места в место и каждый день получать какой-то новый, прекрасный опыт.
— Мариэтта, о чем вы мечтали в детстве? Что из этих детских мечтаний сбылось, а что осталось лишь воспоминанием?
— Вы знаете, если говорить о детских мечтах, ничего особенного в голову не приходит… а вот уже подростком попала на спектакли Петра Наумовича Фоменко. И мечтала поступить в его мастерскую. Но сам Фоменко тогда уже не набирал, его сменил Сергей Васильевич Женовач, которого я тоже обожала. И к нему меня в результате не взяли. Поступила я к другим педагогам, о чем не жалею ни капли. Но мечта осталась… И вот уже отучившись в институте, узнаю, что Петр Наумович набирает в театре стажерскую группу. Без надежды, что меня возьмут, иду поступать, разумеется. И вдруг прохожу первый тур. Правда, вместо радости неожиданно испытала страх — если возьмут, то, значит, и мечты у меня нет больше? Но меня так и не взяли! И вот тогда я осознала: если мечта сбудется, куда тогда стремиться? Может, это правильно — оставлять какие-то мечты недостижимыми, чтобы всегда было к чему идти. Потому что самое ценное — не достижение мечты, а сам путь к ней, как мне кажется. Сегодня у меня много новых
желаний, и я специально держу некоторые из них на расстоянии — чтобы продолжать расти, учиться и двигаться вперед.
— Была ли в вашей карьере роль, которая настолько сильно повлияла на вас, что после съемок вам потребовалось время, чтобы «вернуться» к себе? Какая роль далась сложнее всего в эмоциональном плане?
— Совершенно очевидно, что для меня главным актерским челленджем стала роль Фаины Раневской в сериале «Раневская». Когда берешься играть такую масштабную личность — да еще и в диапазоне от 16 до 84 лет, — это всегда колоссальная ответственность. Хотя я всегда подчеркиваю: мы создавали не документальный портрет, а художественный образ, пропущенный через призму нашего коллективного восприятия — режиссера, сценаристов, всей съемочной группы. Это был бесценный опыт, который дал мне очень многое — и в плане какого-то самообучения, и в понимании кинопроцесса. Но изменила ли меня эта роль? Нет, не изменила. Она стала важной вехой, профессиональным испытанием. Но «возвращаться в себя» потом не приходилось.
— Что вас больше всего поразило в ее личности — остроумие, одиночество или способность превращать боль в искусство?
— Способность превращать боль в искусство… Это действительно прекрасные слова. И это тоже справедливо в отношении Фаины Георгиевны. Но если говорить о самой сути Фаины Георгиевны, то главным ее качеством, ее феноменом была потрясающая искренность. Абсолютная, порой беспощадная честность перед собой и миром делала ее такой близкой и понятной людям, рождала в ней ее невероятное чувство юмора. Добавьте к этому безграничную любовь к животным — вот Раневская, которую я себе всегда представляла. Что касается подготовки к роли, то это особая история. В 12 лет, прочитав книгу Алексея Щеглова, я буквально влюбилась в образ Раневской. С тех пор все, что было с ней связано — книги, воспоминания, анекдоты, передачи — я читала, смотрела, изучала. И когда мне предложили пробы, не пришлось специально готовиться информативно — вся информация уже была во мне. Я жила этим персонажем задолго до.
— Многие актеры признаются, что с рождением детей их жизнь меняется в том числе в вопросе выбора ролей. Как на вас в актерском плане повлияло материнство? Появились ли какие-то табу или, наоборот, желание сыграть то, что раньше казалось неинтересным?
— Это правда, материнство перевернуло мое мировоззрение. Я стала более осторожной, если можно так сказать. Например, недавно обнаружила, что ужасно боюсь высоты, чего раньше за мной не водилось. На съемках фильма «День рождения Сидни Люмета», который стал победителем фестиваля «Окно в Европу», была сцена на каруселях, и я поняла, что теперь мне даже безобидная детская забава дается с трудом. Видимо, инстинкт самосохранения обострился. Поймала себя на мысли, что начала испытывать это чувство ровно в тот момент, когда у меня родился сын. Но что касается выбора ролей — нет, здесь изменений материнство не принесло.
— Играя Анну Ахматову в «Крыльях империи», вы воплощали трагедию поэта в эпоху репрессий. Как эта роль изменила ваше понимание цены творческой свободы? Где, по-вашему, проходит грань между необходимостью молчать и потребностью высказаться?
— Я снова хочу поблагодарить вас за прекрасный вопрос. Не знаю насчет Анны Андреевны конкретно в контексте этого фильма, это была небольшая роль и в сценарии именно эта сторона жизни Ахматовой не развивалась. Но сегодня мы живем в таком контексте времени, что, к сожалению, нам приходится постоянно делать этот выбор. И для меня главное в этом выборе — не перешагнуть через собственную совесть, не перешагнуть через то, что дальше не позволит мне быть человеком, который способен просыпаться по утрам и смотреть на себя в зеркало.
— Мариэтта, какой проект с вашим участием мы ожидаем в самое ближайшее время?
— Сейчас для меня особенный период — сразу несколько работ готовятся к выходу. Прежде всего это «День рождения Сидни Люмета» Рауля Гейдарова, удивительно искренний дебют, где я играю маму главного героя (в исполнении прекрасного Артема Кошмана). Это очень трогательная и честная история, в основе — личный опыт самого Рауля. Параллельно зрители уже могут увидеть сериал «Дыши» с Мариной Александровой в главной роли — важный проект, поднимающий тему, которую российское кино давно обходило стороной. А 5 сентября в прокат выходит «Семейное счастье» Стаси Толстой — изящная экранизация Толстого с Женей Леоновой и Женей Цыгановым в главных ролях. В производстве еще несколько проектов — продолжение «Детей перемен», «Хай Систэрс», «Лиля» и «Хозяин Москвы», но их премьеры, скорее всего, состоятся уже в следующем сезоне. Честно говоря, для меня это чрезвычайно насыщенный период. Пожалуй никогда такого не было.
— Вы когда-нибудь чувствовали давление ваших знаменитых фамилий? Как справляетесь с ожиданиями публики?
— О, это вечный вопрос! Конечно, я сталкивалась с этим давлением — невозможно расти в такой семье и не ощущать груза ожиданий. Но со временем я научилась относиться к этому философски. Когда слышу что-то вроде: «Ну конечно, ее взяли только из-за фамилии» — просто пожимаю плечами. Знаете, те, кто действительно работает в нашем деле, прекрасно понимают: ни один режиссер не станет рисковать своим проектом, взяв неподходящего актера, какие бы громкие фамилии за ним ни стояли. Кино — это слишком дорогой и сложный механизм, чтобы руководствоваться подобными соображениями. В конечном счете, на площадке работает человек, а не его родословная.
— Какой самый безумный поступок вы совершили, о котором сейчас вспоминаете с улыбкой?
— Ой, их много в жизни было. Но вот сидит тут рядом мой любимый муж и показывает на себя пальцем. Хорошо, пусть будет так — если говорить о безумствах последних лет, то к таким поступкам отнесу свое замужество, факт того, что я вышла замуж. Почему, непонятно. Но раз Шуре так хочется, то «ок».
— Мариэтта, если бы вы могли изменить мир к лучшему, с чего бы вы начали?
— Я бы создала лекарство от неизлечимых болезней. Знаете, есть вещи, перед которыми мы все бессильны — сколько бы ни зарабатывали, как бы сильно ни любили. Когда самый близкий человек борется со смертельным заболеванием, а ты не можешь ему помочь… Это невыносимое чувство. Моя мечта — чтобы никто больше не испытывал этой беспомощности. Чтобы медицина могла дать шанс каждому. Это было бы самое важное изменение — подарить людям саму возможность жить.
Беседовала Юлиана Новоселова
Фото: Михаил Королев
