«Мама готовила лучше всех на свете»
Поздний и единственный ребенок в семье Иосиф Бродский родился 24 мая 1940 года в Ленинграде. Когда началась война и отец ушел в армию, мать с годовалым сыном переехала к своей родне в дом за Спасо-Преображенским собором. В советской социальной иерархии семья Бродских считалась средней: материальные условия были как у всех, отец работал фоторепортером, мать — бухгалтером в общественной бане, они не принадлежали к творческой или научной элите, но оба получили хорошее образование, были не чужды культурных интересов, постоянно читали, слушали классическую музыку. Когда Иосиф был уже подростком, они переехали через площадь наискосок в дом Мурузи, бывший доходный дом, декорированный в мавританском стиле. Бродский жил здесь до отъезда из России в 1972 году — родители в проходной комнате побольше, сын в передней части маленькой комнаты. Однако эти «полторы комнаты» находились в самом центре Ленинграда с его грифонами, сфинксами, крылатыми львами, горгонами Медузами — мифическими образами европейской культуры, ставшими важной частью детских впечатлений Бродского. Читать он научился очень рано. Мать поэта рассказывала забавный случай, как вошла в комнату и застала трехлетнего сына с книгой Ницше «Так говорил Заратустра». Конечно, тогда это был случайный выбор, но интеллектуальный темперамент Бродского сформировался под воздействием западной и русской литературы, которую он изучал самостоятельно. Школа, которую он бросил после восьмого класса, отложилась в его памяти как воплощение заурядности, скуки и других неприятных ощущений: его дразнили за картавость и обзывали «жидом». Бродский писал: «Я плохо учился, и это очень раздражало отца, чего он никогда не скрывал. Родители столько ругали меня, что я получил закалку против такого рода воздействий». Впоследствии воспоминания о жизни с родителями окрасились в лирические тона, даже когда Бродский описывал их семейный быт: «Мама готовила лучше всех на свете… Чаще всего я помню ее на кухне: в фартуке, раскраснелась, очки немного запотели — отгоняет меня от плиты, а я пытаюсь стянуть что-нибудь с конфорки… «Иди отсюда! — восклицает она. — Нетерпеливый какой!» Такого я больше не услышу. И не увижу, как открывается дверь (как ей удавалось, держа при этом обеими руками кастрюлю или две здоровенные сковородки? Опускала их на ручку и надавливала всей тяжестью?) и она вплывает с нашим обедом-ужином-чаем-десертом. Папа читал газету, я не отрывался от книги, пока не позовут, и она знала, что помощи от нас не дождаться, да и неуклюжие мы… «Опять своего Дос Пассоса читаешь? — замечала мама, накрывая на стол. — А Тургенева кто будет?» — «Чего ты от него хочешь? — вторил ей отец, складывая газету. — Одно слово — лодырь».
«Удачный день и вдоволь хлеба»
Уйдя из школы, Бродский посещал вольнослушателем лекции в университете и самоучкой в совершенстве овладел несколькими языками — английским и польским, позднее читал со словарем латинские, итальянские и французские тексты. Годы юности прошли в чередовании периодов, по нескольку месяцев каждый, когда Бродский работал помощником прозектора в морге областной больницы, кочегаром в бане, матросом на маяке, рабочим в геологических экспедициях на севере Архангельской области, на Дальнем Востоке, в Якутии и в степи к северо-востоку от Каспия. В этих трудных скитаниях он искал себя. Поэзией он заинтересовался поздно, но творчески развивался стремительно: первые стихи появились в 17 лет, в 21 год он уже приобрел оригинальность стиля и звучания, его «Петербургский роман», написанный в 1961 году, высоко оценила известная русская поэтесса Анна Ахматова, взяв Бродского под свое крыло, в круг избранных ею молодых поэтов, которых потом назовут «ахматовскими сиротами». Одно из самых известных стихотворений «Рождественский романс» принадлежит к ранней лирике Бродского, но в его последней строфе уже содержится квинтэссенция творчества мэтра: «Твой Новый год по темно-синей / волне средь моря городского / плывет в тоске необъяснимой, / как будто жизнь начнется снова, / как будто будет свет и слава, / удачный день и вдоволь хлеба, / как будто жизнь качнется вправо, / качнувшись влево».
Расхождения эстетического свойства
Уверенный в своей поэтический оригинальности, Бродский стал появляться в частных компаниях и на санкционированных встречах литературной молодежи, чтобы продекламировать свои стихи. В то время официальным направлением советской литературы был социалистический реализм, требовавший, чтобы произведения описывали становление нового человека и борьбу с недостатками, еще существующими в почти идеальном обществе. Бродского эти темы не интересовали. Он не писал ни о передовиках производства, ни о рабочей молодежи, ни о комсомоле. Его волновали не общественные, а частные темы: сложность личности, глубина сознания, противоречивость мироустройства. «Мои расхождения с советской властью не политического, а эстетического свойства», — отмечал Бродский. Конечно, это не могло не вызывать раздражения и опасений у кураторов литературной молодежи. Начались преследования со стороны государственной власти, которые совпали с любовной драмой, Бродский попал в сумасшедший дом и тюрьму, а затем в 1964 году состоялся абсурдный процесс, в ходе которого его осудили по статье «Тунеядство» и отправили в ссылку. Череда роковых событий открыла Бродскому доступ ко всемирной аудитории. Люди, ценившие дарование Бродского, организовали масштабное движение в его защиту. Запись суда, сделанная отважной журналисткой, за несколько месяцев распространилась в самиздате, оказалась за рубежом и стала цитироваться в западной прессе. Бродский мгновенно стал знаменитостью. Срок заключения был существенно сокращен, по возвращении из ссылки ему разрешили зарабатывать пером на пропитание, но официально как поэт он не существовал. Однако в 1970 году он уже печатался за границей, а в 1972 был выдавлен в эмиграцию.
«Человек есть продукт его чтения»
В Америку он ехал через Вену с заездом в городок Кирхштеттен, чтобы встретиться со своим кумиром — английским писателем Уистеном Хью Оденом, распорядок дня которого Бродский описывает с изумлением и восторгом: утро начинается с сухого мартини, затем следует разбор писем и газет под бокал хереса или виски, к завтраку, состоящему не важно из чего, подают белое или розовое сухое вино, потом наступает время работы под черное ирландское пиво, к ланчу обязателен коктейль, освежиться после дневной дремоты помогает сухой мартини, и далее до отхода ко сну в девять часов вечера продолжается работа, сдобренная виски. Этот буржуазный гедонизм шокировал Бродского, но вскоре он к нему привык. С самого начала его американской жизни был задан повышенный темп. Благодаря средствам массовой информации, оповестившим страну о приезде русского поэта-изгнанника, на Бродского посыпались бесчисленные приглашения выступить в университетах и колледжах Америки. Впоследствии он получил прилично оплачиваемые профессорские должности в престижных университетах, где учил не писать, а читать. Тезис Бродского «человек есть продукт его чтения» следует понимать буквально. В 1974 году он снял квартиру на первом этаже в доме в западной части Гринвич-Виллидж недалеко от Гудзона. Дверь из комнаты Бродского открывалась на небольшую террасу с садовым столиком. С весны до осени Бродский вытаскивал туда пишущую машинку. Обстановка в уютном дворе, куда бриз доносил запах моря, была почти средиземноморская. К тому же жилье Бродского находилось на границе кварталов, которые называются «маленькой Италией», откуда веяло ароматом эспрессо. В Америке Бродский полюбил кофе. Его коллега по Мичиганскому университету вспоминала, что угощал кофе поэт очень «осторожно»: «Немного в свою чашку, на дюйм — в чашку гостя, потом приличную добавку в свою чашку, немножко — гостю и так далее. Разливание эспрессо иногда казалось бесконечным, как будто он, перенесший три инфаркта, разрешал спор между советом врача («Никакого кофе!»), предвкушением удовольствия («Много кофе!») и ролью хозяина («Делиться кофе!»)».
«Возьмем себе чуть-чуть икорки и водочки на ароматной корке»
Он постоянно работал в качестве эссеиста в широко известных изданиях «Нью-йоркер», «Нью-Йорк таймс», «Вог». Трудолюбие и талан позволили ему получить все высшие награды и премии, какие только могут достаться литератору, в том числе «премию гениев» (премию Макартура) в 1981 году, Нобелевскую премию по литературе в 1987 году. Работа позволяла ему не только иметь солидный доход, но также много и свободно путешествовать. С выступлениями Бродский исколесил Северо-Американский континент от Канады до полуострова Юкатан в Мексике. Он подолгу жил, везде обзаводясь кругом друзей, в Лондоне, Париже, Амстердаме, Стокгольме, Венеции, Риме. Его кулинарная эрудиция, полученная во время путешествий, стимулировала воображение — в пьесе «Мрамор», написанной в 1982 году, читатель найдет примеры фантастической гастрономии. Герои Публий и Туллий, граждане вымышленного государства, похожего на Римскую империю, навечно заключенные в тюремную башню, едят каждодневные деликатесы, которые им доставляет лифт: петушиные гребешки с хреном, паштет из страусовой печенки с изюмом, паштет из голубиной печенки, форель с яйцами аиста. В каждом городе у него были любимые блюда: в Венеции — маленькие бутерброды чикетти, в Риме — фасоль, в Стокгольме — маринованный лосось. Однако даже за границей, оказавшись в доме у русских друзей, он предпочитал простые блюда родной кухни — борщ, винегрет, котлеты и пельмени. Бродский обожал китайские пельмени димсамы и знал наизусть адреса всех заведений общепита нью-йоркского Чайнатауна. К концу жизни он так полюбил рестораны, что даже вложил часть своих нобелевских денег в один из них — культовый «Русский самовар» Романа Каплана. В ресторанной книге была запись поэта: «Зима. Что делать нам в Нью-Йорке, он холоднее, чем луна. Возьмем себе чуть-чуть икорки и водочки на ароматной корке… Погреемся у Каплуна».
