«Я сибирской породы. Ел я хлеб с черемшой…»
Эта строчка из стихотворения Евтушенко — о начале его жизненного пути. Он родился в городе Зима Иркутской области летом 1933 года в семье геолога и поэта-любителя и актрисы. Родители — эрудированные люди помогли ему накопить хороший культурный багаж и сумели тонко настроить его душу. Первые стихи Евтушенко написал в 7 лет. Во время Второй мировой войны Евтушенко вел полусиротское и полуголодное существование: родители разводились, мать часто была на фронте. В 1947 году все переехали в Москву, на окраину. Из первой школы его выставили. Из второй, где училась «неисправимая» шпана, тоже. Однако родители активно поддерживал талант сына — Евтушенко занимался в поэтической студии при Доме пионеров. Похоже, он очень рано осознал свое назначение. Начинал Евтушенко с программных и соответствующих времени стихов. Шло время «холодной войны», и 16-летний Евтушенко в 1949 году дебютировал в «Советском спорте» антиамериканскими стихами. Характерно и то, что стихи были именно о спорте. Спорт был той легальной формой войны, в которой уместно было употреблять агрессивно-наступательную лексику. Начало карьеры совпало с хрущевской «оттепелью», его свежие стихи оказались созвучны настроениям молодежи. Одним из символов «оттепели» стали вечера в Большой аудитории Политехнического музея, в которых вместе с Робертом Рождественским, Беллой Ахмадулиной, Булатом Окуджавой и другими поэтами волны 1960-х годов принимал участие Евтушенко. Именно они показали отвыкшим от нормальных слов людям, что лирика — это не только стихи про ожидание возвращения солдата домой. Успеху Евтушенко способствовали простота и доступность его поэзии, артистичность и особая манера чтения со сцены. И вся молодежь страны за ним повторяла: «А после ты любишь, а может быть, нет, а после не любишь, а может быть, любишь, и листья и лунность меняешь на людность, на липкий от водки и «Тетры» паркет».
«Изабелла» с привкусом земляники
В 1952 году началась учеба, а затем последовало исключение из Московского Литературного института имени А. М. Горького. В 20 лет он стал самым молодым членом Союза писателей СССР. В 1954 году Евгений Евтушенко женился на Белле Ахмадулиной, неземной красавице и талантливой поэтессе. Медовый месяц молодожены провели в Абхазии. Как впоследствии вспоминал Евтушенко, супруги гуляли по Сухуму в полосатых пижамах и войлочных шляпах, пили абхазское вино, заедая сыром сулугуни. «Я такого вина не пробовал. Это была чистая-чистая «Изабелла» с привкусом земляники. Мы передавали вино друг другу губами», — рассказывал позднее Евтушенко в одном из интервью. Поначалу они были счастливы, жили в 16-метровой комнатке, проводили много времени в компании единомышленников в ресторане Центрального дома литераторов, на стене которого однажды даже появилась эпиграмма, посвященная поэту: «Я недавно, ев тушенку, вспоминал про Евтушенку». Это показательно, ведь тема еды его в мемуарах и творчестве присутствует повсюду. Евтушенко вспоминал: «Белла любила две вообще не совмещающиеся вещи — пиво и пирожные. И когда мы ссорились с ней, она вытаскивала бутылку пива и пирожные (у нее всегда были хоронушки где-то за шкафчиком), пила это пиво в прикуску с пирожными и так на меня смотрела… О, какая это прелесть была!» Брак продлился всего три года: Ахмадулина не смогла простить Евтушенко, что он не захотел появления на свет их общего ребенка и она была вынуждена прервать беременность. Расставание с Ахмадулиной вылилось в россыпь подарков для поэзии, среди которых ее «А напоследок я скажу» и его «Со мною вот что происходит». Как впоследствии сказал сам Евтушенко: «Мы не поссорились. Наша любовь не умерла — она перестала быть». Однажды ночью он без предупреждения, захватив шампанское и редкий по тем временам деликатес — ананас, постучался к ней в дверь. Но ему никто не открыл. Евтушенко был женат еще три раза, но возвышенное отношение сохранилось у него именно к Ахмадулиной.
«Кто не работает — не ест!»
С середины 69-х годов карьера Евтушенко набирает обороты, его поэзия становится хуже, уступая ораторству. Евтушенко стал кумиром, он выступал по 250 раз в год, собирая до 14 тысяч человек на одном стадионе. Он был, по выражению исследователей, поэтом-глашатаем Хрущева, пропагандистом его курса: «Весь мир — кукурузный початок, похрустывающий на зубах!» Когда Советский Союз увлеченно следил за событиями на Кубе, главный глашатай времени призывал: «Фидель, возьми меня к себе солдатом Армии Свободы!» Умы волновало проникновение западной культуры, Евтушенко поддерживал: «Что мне делать с этим парнишкой, с его модной прической парижской». Росла истовая борьба с тунеядцами, он поддакивал: «Закон у нас хороший есть: «Кто не работает — не ест!» Многотысячные стадионы слушателей, номинация на Нобелевскую премию (в 2010—2016 годах он выдвигался на нее повторно), игра в кино, режиссура, бесконечные гастроли и заграничные поездки — невероятный круговорот событий. Евтушенко хвалился: «Я был в 96 странах. И куда бы меня ни забрасывала судьба, меня всюду узнавали». Далее — противостояние с Бродским, перестройка, депутатство, отъезд в Америку в 1991 году, преподавательская карьера, жизнь между Россией и Западом. За то, что он стал народным трибуном, его безжалостно критиковали. Иосиф Бродский говорил, что он — плохой поэт, а человек — еще хуже. Андрей Тарковский, прочитав «Казанский университет» Евтушенко, в своих дневниках писал: «Какая бездарь!.. Мещанский авангард… Жалкий какой-то Женя. Кокетка… В квартире у него все стены завешаны скверными картинами. Буржуй…» В пошлости его обвиняли не в последнюю очередь из-за гастрономических образов, которые считались низкосортным художественным инструментом, во всяком случае в лирике.
Кальвадос и луковый суп
Еда регулярно фигурировала в произведениях раннего Евтушенко: «На кухне делали пельмени. Стучали миски и ключи. Разледеневшие поленья, шипя, ворочались в печи» («Пельмени»), «Как распустившийся громила, грозя, что все перетрясу, я вырывал еще и мыло, и вермишель, и колбасу» («Продукты»), «Здесь разговоров нет окольных. Здесь исполнитель арий сольных и скульптор в кедах баскетбольных кричат, махая колбасой» («О, нашей молодости споры…»). В его поэме «Мама и нейтронная бомба» 1982 года гастрономия стала не просто главным, а чуть ли не единственным образом и приемом создания поэтической ткани. На 80 страниц текста 60 упоминаний еды и продуктов, позволяющих воссоздать советские кулинарные реалии. Однако у каждой эпохи свой язык. Впоследствии гастрономические образы в его поэзии стали если не изысканными, то диковинными. Вероятно, то требование времени, побуждавшее не только к гражданскому воодушевлению или интимной лирике, но и к поискам красоты, пусть и в экзотическом воплощении. В стихи Евтушенко хлынули потоки кальвадоса, перно, гамбургской горчицы, минестроне, французского лукового супа… Чтобы оценить невзрачность этой гастрономической лирики, нужно открыть первую главу «Евгения Онегина» и прочитать про «трюфли, роскошь юных лет» и «Страсбурга пирог нетленный». Кстати, свое переосмысление роли классика Евтушенко описывал, также используя избитые гастрономические метафоры: «Надоевший в школе, как ежедневная гречневая каша, Пушкин разбил молодым веселым кулаком стекло своего официального портрета и вышел ко мне из рамы лукавый, дерзкий, пахнущий снегом и шампанским».
