Дочь миллионера
Фанни Гиршевна Фельдман родилась 27 августа 1896 года в Таганроге в семье миллионера: ее отец владел фабрикой, несколькими домами, магазином и пароходом. Помимо нее, в семье было еще четверо детей: три брата и сестра. Несуразная, неуклюжая и заикающаяся, маленькая Фаня была самым нелюбимым ребенком в семье и с раннего детства чувствовала себя одинокой. Проблемы с речью обернулись для нее настоящим испытанием — отвечая урок в гимназии, она постоянно спотыкалась на слогах и сбивалась с мыслей, учеба становилась невыносимой, девочку перевели на домашнее обучение. Для родителей, обеспечивших детям благополучие и перспективы, она была полным разочарованием — некрасивая, ни к чему не способная, вечно витающая в облаках. С юношеского возраста Фаня посещала занятия в частной театральной школе и жила мечтами о сцене, которые казались семье полным вздором. Отказавшись от возможности выгодно выйти замуж и хорошо устроиться в Таганроге, в 18 лет она уехала в Москву, чтобы стать актрисой. В столице наивная провинциалка оказалась никому не нужна. Стоявшую в полном отчаянии у подъезда Большого театра бедняжку подобрала прима-балерина Екатерина Гельцер, приютила у себя, ввела в богемный круг друзей, познакомив с Цветаевой, Мандельштамом, Пастернаком, и устроила ей первый ангажемент в антрепризу летнего театра в подмосковной Малаховке. В те времена она была не столько актрисой, сколько экзальтированной фанаткой театра — пересмотрела в Москве все спектакли, хлопалась в обморок перед популярным актером Василием Качаловым, встретив его в гостях, а увидев на улице режиссера Константина Станиславского, ехавшего на извозчике, бежала за ним с криком: «Мальчик мой дорогой!»
Жареная рыбешка и пирог с морковью
Покорить Москву сразу не получилось. До начала 1930-х годов Раневская зарабатывала имя на провинциальной сцене — в Керчи, Феодосии, Ростове-на-Дону, Баку, Архангельске, Смоленске, Сталинграде. После революции 1917 года ее родители, братья и сестра эмигрировали за границу — всякая, даже маломальская финансовая помощь ей прекратилась. Времена были тяжелые, заработки низкие, Фаине Раневской вместе с новой покровительницей и учителем по актерскому мастерству приходилось несладко. О трудном положении в Крыму она писала: «Если бы не Максимилиан Волошин, которого мы с Павлой Леонтьевной Вульф вспоминали добрым словом всякий день, нам бы не выжить. Волошин приносил мелкую рыбешку и бутылку касторового масла, чтобы ее пожарить… Голодали, кружилась от недоедания голова, из одного платья можно было уже сшить два, еще чуть, и начнем влезать в рукава вместо талии. Но при этом играли». Однажды некая дама пригласила актрис послушать пьесу собственного сочинения об Иисусе Христе. Едва ли можно было загнать Раневскую и Вульф на такое мероприятие, если бы не обещание: «После чтения будет чай с пирогами». Явившись вовремя, они испытали первые желудочные спазмы прямо у двери: в квартире действительно вкусно пахло выпечкой. Сама хозяйка, пышнотелая, сдобная дама, принялась с увлечением читать свой шедевр в пяти действиях. Когда пирог уже совсем остыл, она увидела, что зрители изнемогают в нетерпении: «Да, конечно, я понимаю, вы устали от избытка моих эмоций. Давайте попьем чай, а потом продолжим». Она могла бы и не приглашать — они бросились на кухню впереди нее. Тут их ждал неприятный сюрприз: пирог оказался с морковью, совершенно несладкой и не тертой, а просто порезанной кусками, а оттого не пропеченной, зато промочившей соком тесто. И чай совершенно остыл. Они были готовы убить бездарную писательницу и никчемную стряпуху!
Курица, газировка и конфеты
После 1930-х годов Раневская практически обосновалась в Москве, переезжала с квартиры на квартиру, переходила из театра в театр. Неприспособленная в быту, неустроенная в жизни, вечно в себе сомневающаяся, она играла характеры, диаметрально противоположные собственной натуре, — женщин бесцеремонных, расчетливых, жадных, или смешных, или жалких… Она жила этими ролями и за пределами сцены — слишком харизматичная, чтобы быть утонченной. Она не боялась говорить правду, а правда часто бывает груба. Почти все ее роли, фразы, выражения заключают житейские наблюдения и выводы, сделанные в саркастической вульгарной манере: «Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на диеты, жадных мужчин и плохое настроение», «Все приятное в этом мире либо вредно, либо аморально, либо ведет к ожирению», «Я заметила, что, если не кушать хлеб, сахар, жирное мясо, не пить пиво с рыбкой — морда становится меньше, но грустнее…» Несомненно, в молодые годы и в зрелости, пока болезни не лишили ее радости гурманства, Раневская была весьма неравнодушна к еде. Тем более что амплуа характерной актрисы не вынуждало ее держать диету. И эта страсть к чревоугодию видна в сыгранных ролях. Искусствовед Виталий Вульф писал: «В фильме «Пышка» она играет небольшой эпизод — ест курицу. Наслаждение — смотреть, как она это делает. Любой сытый человек во время телепоказа бросится к холодильнику». А как жадно она пьет газировку в «Подкидыше» и как аппетитно поедает конфетки в «Александре Пархоменко»! В своих афоризмах она часто использовала гастрономические образы: «Если человек тебе сделал зло, дай ему конфетку. Он тебе — зло, ты ему — конфетку. И так до тех пор, пока у него не разовьется сахарный диабет», «На голодный желудок русский человек ничего делать и думать не хочет, а на сытый — не может». Немой фильм «Пышка», снятый Михаилом Роммом в 1934 году, стал ее кинодебютом. Она сыграла в двух десятках картин, больше всех любила «Мечту» того же Михаила Ромма, вышедшую в 1943 году, благодаря которой о Раневской узнала Америка. В 1944 году картину привезли в Штаты, ее видел и президент Теодор Рузвельт, и такие кинолегенды, как Чарли Чаплин и Мэри Пикфорд, и доживающий свой век писатель Теодор Драйзер — все они были в восторге от Раневской! Супруга Драйзера вспоминала, что писатель был уже очень болен, ему не хотелось ни писать, ни читать, ни общаться. Когда фильм закончился, она не узнала своего мужа: он снова стал жизнерадостным и разговорчивым. Вечером дома он сказал ей: «Мечта» и знакомство с Розой Скороход для меня величайший праздник».
Жареный хлеб, форшмак и картошка
В Союзе у нее была всенародная популярность, однако свой успех ей иногда было даже не с кем отметить, ведь на протяжении всей жизни она оставалась одиночкой. Режиссер Сергей Эйзенштейн был на очередном просмотре у Сталина, после которого позвонил ей ночью, чтобы передать, что сказал Сталин о Раневской: «Вот товарищ Жаров хороший актер: понаклеит усики, бакенбарды или нацепит бороду. Все равно сразу видно, что это Жаров. А вот Раневская ничего не наклеивает и все равно всегда разная». После звонка Раневской надо было разделить с кем-то свои чувства, и она надела поверх ночной рубашки пальто и пошла во двор будить дворника, с которым они распили на радостях бутылку коньяка. Несмотря на известность, Раневская жила стесненно и только в начале 1950-х получила наконец первое отдельное жилье — двухкомнатную квартиру в высотке на Котельнической набережной. Она охотно принимала гостей и сама любила бывать в гостях. Как-то Раневская обедала у одной дамы, столь экономной, что Фаина Георгиевна встала из-за стола совершенно голодной. Хозяйка любезно сказала ей: «Прошу вас еще как-нибудь прийти ко мне отобедать». «С удовольствием, — ответила Раневская, — хоть сейчас!» Она предпочитала самые обычные блюда — жареный хлеб, домашние соленые огурцы, орехи, яблоки, картошку, иногда — форшмак по старинному рецепту. Считается, что Раневская не любила готовить, но разве кто-то любит готовить исключительно для себя? «Плохо, когда человек не ест. Ему не с кем сесть за стол и не с кем молчать», — говорила Раневская и вставала к плите только ради гостей. Она была прикреплена к столу заказов знаменитого «Елисеевского» гастронома, но швейцарский сыр, тамбовский окорок, наборы шоколадный конфет, черная икра в основном скармливались знакомым и домработницам. Гостей она принимала на тесной кухоньке. «Не обращайте внимания, это «итальянский дворик», — сказала как-то Раневская, кивнув на гирлянду трусов, развешанных для сушки под потолком кухни. Родившись в богатой семье, она тонко разбиралась в еде и умела готовить курицу «ля пуль» по рецепту матери. Сценарист Андрей Зоркий вспоминал: «Фаина приготовила мне курицу по-французски… Вывернула ее из камзольчика, очистила от всех косточек, дважды перемолола, добавила специй, орехов, зашила обратно в виде такой продолговатой булочки и поставила в духовку. Ну, курица, конечно, вся прослезилась с пылу, приняв окраску балтийского янтаря, а внутри создалось такое золотисто-шафрановое свечение. Когда я переступил порог кухни, она уже жмурилась в пару и лепетала какие-то прелести по-французски. «Кокотка!» — хохотнула Раневская. И когда по готовности Фаина ударила по ней серебряной лопаткой, развалив на элегантные ломти, кухонька наполнилась ароматом версальской гостиной, накрытой на триста персон».
