— Гузель, ваш литературный слог обладает особой магией: читатель словно смотрит кино — настолько образно и фактурно воссоздан описываемый мир, настолько телесно и характерно прописаны персонажи. Это результат применения сценарных методов, которые вы изучали в Литературном институте, или исключительно авторский почерк?

— У меня действительно визуальный способ мышления: на своем внутреннем экране я вижу сюжет, который в дальнейшем уже разворачиваю в подробностях. Мне гораздо легче историю показать, чем рассказать. Вот тема моей последней книги — массовый голод в Поволжье в 1920-х годах — довольно тяжелая, и я постоянно искала противовесы, которые бы позволили мне ее донести до читателя в эмоционально доступном виде, так, чтобы люди смогли справиться с материалом. Я вносила элементы кино в роман. Сцены там построены кинематографично, диалоги, как в фильмах — короткие, острые, монтаж материала хлесткий, конфликтный. Мне кажется, что именно такая форма помогает продвигаться по книге.

— Расскажите про творческую кухню. Вы испытываете кайф от сочинения?

— Конечно. Писательский труд одинокий, сложный и очень счастливый. Получаешь колоссальное удовлетворение, когда роман дописан до точки. Если бы этого не было, думаю, сложно было бы заставить себя сидеть за рабочим столом много дней, недель и месяцев. И тут абсолютно работает формула про 95 процентов усидчивости и 5 процентов таланта. Привычка отключаться от повседневности на время сочинения меня спасала и в пандемию: на карантине уходила с головой в работу над романом и хотя бы на время забывала о ковиде. Хотя получалось, что я утром окуналась в ужасы столетней давности, а вечером возвращалась в сегодняшнюю непростую ситуацию.

— Надо признать, психика у вас крепкая — вы имеете дело со столь серьезными, подчас трагическими фактами, что даже удивляет, как вам удается эмоционально отстраняться.

— Два с половиной года занял процесс написания «Эшелона на Самарканд». А архивные сводки о голоде, документы, мемуары, видео- и фотоотчеты той поры невыносимы для любого человека со здоровой психикой. Но когда уже очень долго имеешь дело с такого рода материалом, вырабатывается некая привычка и что-то в душе атрофируется. Психика защищается, происходит психологическая деформация, и ты перестаешь откликаться на ужас сердцем, только фиксируешь и анализируешь.

— В ваших книгах всегда много драматизма, но в конечном итоге, полагаю, они духоподъемные. Они про жизнестойкость, про борьбу и выживание.

— Вы мне сделали большой комплимент. Безусловно, я думаю, с чем останется читатель, когда дойдет до последней страницы. При написании «Эшелона на Самарканд» я стремилась создать увлекательный, захватывающий сюжет, чтобы уравновесить трагический материал, дать читателю возможность эмоционально одолеть его. Оставляла в тексте «лингвистические жемчужины», найденные в подшивках старых газет и мемуарных книгах: реальные реплики беспризорных детей 1920-х годов, их клички, магические заклинания и поговорки. Здорово же, когда после прочтения книгу не захлопывают с облегчением, когда читатель какое-то время еще размышляет над судьбами героев, живет историей, поскольку в конце не точка жирная, а многоточие.

— Ну, у кого-то, видимо, горький осадок остается. У вас и критики находятся. Как вам удается им противостоять?

— Чрезмерно эмоциональные высказывания в мой адрес — это скорее не спор о фактологических нюансах, об исторической достоверности моих книг, а такая странная форма общественного диалога, когда находят причину, чтобы поспорить о советском прошлом, о допустимой мере страшного в этом разговоре и вообще о допустимом ракурсе взгляда на прошлое. Все три моих романа вызывали диаметрально противоположные реакции: звучали обвинения и в очернении, и в обелении прошлого. Первый мой роман ругали за излишнюю сценарность, в нем было слишком много от кино и мало от литературы. Второй — за некоторую литературность, тяжеловатость. В «Эшелоне на Самарканд», мне кажется, соотношение кино и литературы правильное.

— Читала, что вы «жаворонок», любите встречать рассвет и все самое сложное выполняете в первой половине дня. В принципе живете по графику?

— Когда уже имеется представление о структуре романа, то я, действительно, стараюсь жить по режиму, и довольно строгому. А до этого — когда изучаю тему, собираю материал, погружаюсь в эпоху — нет никакого режима. Есть удовольствие, азарт и жадность исследователя. И в этом процессе важно не закопаться — почувствовать, когда исследование рискует перерасти в прокрастинацию.

— Вы житель столицы уже более двадцати лет. Какие-то этнические вещи у вас сохранились в обиходе? Часто готовите, например, национальные блюда?

— Все, что касается традиций, национальной кулинарии, татарской литературы, тюбетеек и калфаков, наконец, — все это существовало в домах моих бабушек и дедушек. Причем если у маминых родителей я попадала в деревянный дом и совершенную деревенскую вольницу, то у папиных — в мир городских, казанских татар, там накрывались семейные обеды из трех блюд на десять-пятнадцать человек, за столом шел разговор о политике и искусстве, а позже устраивались фортепьянные вечера. Ну а в доме моих родителей — в типовой однокомнатной «хрущевке» — не было ничего подобного. Это была классическая семья врача и инженера, где никаких татарских деликатесов, вроде пастилы или внушительных пирогов с рисом, с изюмом и жареным творогом, не подавалось. Как и в нашей московской квартире сегодня.

— Тем не менее однажды вы признались, что с возрастом стали в себе все больше обнаруживать исконно татарские черты — сдержанность, скрытность, поэтический взгляд на мир…

— Бабушки и дедушки дали мне довольно традиционное татарское воспитание, а родители — обычное «советское». До трех лет я разговаривала исключительно на родном языке. Потом была школа, а это уже русский язык и русская культура. После — учеба на факультете иностранных языков, учеба в Боннском университете — это уже немецкий язык и немецкая культура.  В Германии я увидела абсолютно другие взаимоотношения взрослых и детей, человека и государства, и эта страна подарила мне иной взгляд на мир, на свое место в обществе. Однако с возрастом лучше себя понимаешь, и теперь, да, я порой с удивлением обнаруживаю в себе то, что закладывали сорок лет назад бабушки и дедушки.

— Пока я не заглянула в вашу биографию, не сомневалась, что вы историк. Но выяснилось, что вы служили в сфере маркетинга. Структурные мозги, системный подход в вашем нынешнем ремесле помогают творчеству?

— В этом плане меня скорее сформировал немецкий язык с его жесткой грамматической структурой, которая приучает к порядку в мыслях и предельной собранности. И работа в немецкой компании, с немецкими коллегами также. Еще студенткой, в 1995 году, из провинциальной тогда и еще советской по сути Казани я впервые прилетела в Бонн — выиграла полугодичное обучение в Германии по программе Немецкой службы академических обменов (DAAD). Это было яркое и непростое приключение длиной в шесть месяцев, после которого пришла к выводу, что по духу я совсем не эмигрант, скорее путешественник, который охотно знакомится с людьми и новыми местами, а затем радостно возвращается домой. Позже, уже в профессиональной жизни, также было много командировок в связи с маркетинговыми проектами, а потом уже по литературным делам — ездила на книжные ярмарки и презентации переводов. Перемещения по свету, конечно, заряжают энергией, и без них было непросто в ковидное время. Когда мир открыт и ты в любую минуту можешь сорваться к другу или родственнику куда-нибудь на край земли — это совсем иное ощущение. Закрытые границы угнетают. Сразу вспоминается «железный занавес». Его падение в 1990-е мы расценивали как достижение, которое никому не под силу уже отнять.

— Раз уж мы затронули странствия, то не могу не спросить вас о родине. Как и где вы бы рекомендовали знакомиться с татарской культурой и традициями? Куда надо отправляться в Казани в первую очередь?

— Казань — родной, любимый город. В чем-то утраченный для меня, так как очень сильно изменился с поры моего детства. Двадцать лет назад можно было гулять по центральным улицам и любоваться старинными малоэтажными домами, деревянными, с резными наличниками и мезонинами, с палисадниками. Дома эти были наполовину опустелые, наполовину жилые. Мы, дети, сочиняли про эти дома истории. Они и были для нас история. Этих кварталов деревянного зодчества мне сейчас не хватает. Но они остались в памяти местных жителей. Сегодня Казань парадная. Тоже, конечно, прекрасная, но иная — новая, чистая, залитая бетоном и убранная стеклом, украшенная мрамором, плиткой. Не скрывает свою красоту и богатство. Туристам у нас нравится. И им я советую обязательно посетить Свияжск. Когда-то у нас там недалеко, на Волге, на соседнем острове, была дача, и я, конечно, помню Свияжск тоже совсем другим — едва не заброшенным, с древними полуразрушенными храмами, заросшими полынью. Там жили старухи, козы и душевнобольные — обитатели Успенского монастыря, отданного под психиатрическую лечебницу. До Свияжска можно было добраться только по воде. Он был настоящим местом вне времени, островом, окруженным водой, куда нельзя было попасть в ледостав и ледоход. Теперь же это лакированная туристическая витрина. Знаете, я порой жалею, что из-за частых переездов у меня не сохранились рисунки того моего деревянного города. Я же училась в художественной школе, и каждое лето был пленэр — на улицах города, на берегах Волги. Я любила живопись, графику, писала карандашом, акварелью и вполне могла пойти по этому пути — стать художником, иллюстрировать книги, например. Сегодня иногда для себя что-то пишу маслом… Но это баловство, чтобы отдохнуть душой.

Беседовала Елена Грибкова

Фото: Георгий К Ардава