Счастье Гузель Яхиной

Каждое новое произведение Гузель Яхиной словно вырастает из генеалогического древа. Она неизменно обращается к истокам, к своей семье, своей нации, будь то ее первая книга «Зулейха открывает глаза» или вторая — «Дети мои». Она стала лауреатом национальных премий «Большая книга», «Ясная Поляна», автором Тотального диктанта, она любима читателями. Ее проза переведена на многие языки мира. Весной на полках книжных магазинов появился ее новый роман «Эшелон на Самарканд».

Подписаться на рассылку

Чтобы оформить подписку заполните форму ниже
Счастье Гузель Яхиной_foto

— Гузель, ваш литературный слог обладает особой магией: читатель словно смотрит кино — настолько образно и фактурно воссоздан описываемый мир, настолько телесно и характерно прописаны персонажи. Это результат применения сценарных методов, которые вы изучали в Литературном институте, или исключительно авторский почерк?

— У меня действительно визуальный способ мышления: на своем внутреннем экране я вижу сюжет, который в дальнейшем уже разворачиваю в подробностях. Мне гораздо легче историю показать, чем рассказать. Вот тема моей последней книги — массовый голод в Поволжье в 1920-х годах — довольно тяжелая, и я постоянно искала противовесы, которые бы позволили мне ее донести до читателя в эмоционально доступном виде, так, чтобы люди смогли справиться с материалом. Я вносила элементы кино в роман. Сцены там построены кинематографично, диалоги, как в фильмах — короткие, острые, монтаж материала хлесткий, конфликтный. Мне кажется, что именно такая форма помогает продвигаться по книге.

— Расскажите про творческую кухню. Вы испытываете кайф от сочинения?

— Конечно. Писательский труд одинокий, сложный и очень счастливый. Получаешь колоссальное удовлетворение, когда роман дописан до точки. Если бы этого не было, думаю, сложно было бы заставить себя сидеть за рабочим столом много дней, недель и месяцев. И тут абсолютно работает формула про 95 процентов усидчивости и 5 процентов таланта. Привычка отключаться от повседневности на время сочинения меня спасала и в пандемию: на карантине уходила с головой в работу над романом и хотя бы на время забывала о ковиде. Хотя получалось, что я утром окуналась в ужасы столетней давности, а вечером возвращалась в сегодняшнюю непростую ситуацию.

— Надо признать, психика у вас крепкая — вы имеете дело со столь серьезными, подчас трагическими фактами, что даже удивляет, как вам удается эмоционально отстраняться.

— Два с половиной года занял процесс написания «Эшелона на Самарканд». А архивные сводки о голоде, документы, мемуары, видео- и фотоотчеты той поры невыносимы для любого человека со здоровой психикой. Но когда уже очень долго имеешь дело с такого рода материалом, вырабатывается некая привычка и что-то в душе атрофируется. Психика защищается, происходит психологическая деформация, и ты перестаешь откликаться на ужас сердцем, только фиксируешь и анализируешь.

Счастье Гузель Яхиной_foto

— В ваших книгах всегда много драматизма, но в конечном итоге, полагаю, они духоподъемные. Они про жизнестойкость, про борьбу и выживание.

— Вы мне сделали большой комплимент. Безусловно, я думаю, с чем останется читатель, когда дойдет до последней страницы. При написании «Эшелона на Самарканд» я стремилась создать увлекательный, захватывающий сюжет, чтобы уравновесить трагический материал, дать читателю возможность эмоционально одолеть его. Оставляла в тексте «лингвистические жемчужины», найденные в подшивках старых газет и мемуарных книгах: реальные реплики беспризорных детей 1920-х годов, их клички, магические заклинания и поговорки. Здорово же, когда после прочтения книгу не захлопывают с облегчением, когда читатель какое-то время еще размышляет над судьбами героев, живет историей, поскольку в конце не точка жирная, а многоточие.

— Ну, у кого-то, видимо, горький осадок остается. У вас и критики находятся. Как вам удается им противостоять?

— Чрезмерно эмоциональные высказывания в мой адрес — это скорее не спор о фактологических нюансах, об исторической достоверности моих книг, а такая странная форма общественного диалога, когда находят причину, чтобы поспорить о советском прошлом, о допустимой мере страшного в этом разговоре и вообще о допустимом ракурсе взгляда на прошлое. Все три моих романа вызывали диаметрально противоположные реакции: звучали обвинения и в очернении, и в обелении прошлого. Первый мой роман ругали за излишнюю сценарность, в нем было слишком много от кино и мало от литературы. Второй — за некоторую литературность, тяжеловатость. В «Эшелоне на Самарканд», мне кажется, соотношение кино и литературы правильное.

— Читала, что вы «жаворонок», любите встречать рассвет и все самое сложное выполняете в первой половине дня. В принципе живете по графику?

— Когда уже имеется представление о структуре романа, то я, действительно, стараюсь жить по режиму, и довольно строгому. А до этого — когда изучаю тему, собираю материал, погружаюсь в эпоху — нет никакого режима. Есть удовольствие, азарт и жадность исследователя. И в этом процессе важно не закопаться — почувствовать, когда исследование рискует перерасти в прокрастинацию.

— Вы житель столицы уже более двадцати лет. Какие-то этнические вещи у вас сохранились в обиходе? Часто готовите, например, национальные блюда?

— Все, что касается традиций, национальной кулинарии, татарской литературы, тюбетеек и калфаков, наконец, — все это существовало в домах моих бабушек и дедушек. Причем если у маминых родителей я попадала в деревянный дом и совершенную деревенскую вольницу, то у папиных — в мир городских, казанских татар, там накрывались семейные обеды из трех блюд на десять-пятнадцать человек, за столом шел разговор о политике и искусстве, а позже устраивались фортепьянные вечера. Ну а в доме моих родителей — в типовой однокомнатной «хрущевке» — не было ничего подобного. Это была классическая семья врача и инженера, где никаких татарских деликатесов, вроде пастилы или внушительных пирогов с рисом, с изюмом и жареным творогом, не подавалось. Как и в нашей московской квартире сегодня.

— Тем не менее однажды вы признались, что с возрастом стали в себе все больше обнаруживать исконно татарские черты — сдержанность, скрытность, поэтический взгляд на мир…

— Бабушки и дедушки дали мне довольно традиционное татарское воспитание, а родители — обычное «советское». До трех лет я разговаривала исключительно на родном языке. Потом была школа, а это уже русский язык и русская культура. После — учеба на факультете иностранных языков, учеба в Боннском университете — это уже немецкий язык и немецкая культура.  В Германии я увидела абсолютно другие взаимоотношения взрослых и детей, человека и государства, и эта страна подарила мне иной взгляд на мир, на свое место в обществе. Однако с возрастом лучше себя понимаешь, и теперь, да, я порой с удивлением обнаруживаю в себе то, что закладывали сорок лет назад бабушки и дедушки.

— Пока я не заглянула в вашу биографию, не сомневалась, что вы историк. Но выяснилось, что вы служили в сфере маркетинга. Структурные мозги, системный подход в вашем нынешнем ремесле помогают творчеству?

— В этом плане меня скорее сформировал немецкий язык с его жесткой грамматической структурой, которая приучает к порядку в мыслях и предельной собранности. И работа в немецкой компании, с немецкими коллегами также. Еще студенткой, в 1995 году, из провинциальной тогда и еще советской по сути Казани я впервые прилетела в Бонн — выиграла полугодичное обучение в Германии по программе Немецкой службы академических обменов (DAAD). Это было яркое и непростое приключение длиной в шесть месяцев, после которого пришла к выводу, что по духу я совсем не эмигрант, скорее путешественник, который охотно знакомится с людьми и новыми местами, а затем радостно возвращается домой. Позже, уже в профессиональной жизни, также было много командировок в связи с маркетинговыми проектами, а потом уже по литературным делам — ездила на книжные ярмарки и презентации переводов. Перемещения по свету, конечно, заряжают энергией, и без них было непросто в ковидное время. Когда мир открыт и ты в любую минуту можешь сорваться к другу или родственнику куда-нибудь на край земли — это совсем иное ощущение. Закрытые границы угнетают. Сразу вспоминается «железный занавес». Его падение в 1990-е мы расценивали как достижение, которое никому не под силу уже отнять.

— Раз уж мы затронули странствия, то не могу не спросить вас о родине. Как и где вы бы рекомендовали знакомиться с татарской культурой и традициями? Куда надо отправляться в Казани в первую очередь?

— Казань — родной, любимый город. В чем-то утраченный для меня, так как очень сильно изменился с поры моего детства. Двадцать лет назад можно было гулять по центральным улицам и любоваться старинными малоэтажными домами, деревянными, с резными наличниками и мезонинами, с палисадниками. Дома эти были наполовину опустелые, наполовину жилые. Мы, дети, сочиняли про эти дома истории. Они и были для нас история. Этих кварталов деревянного зодчества мне сейчас не хватает. Но они остались в памяти местных жителей. Сегодня Казань парадная. Тоже, конечно, прекрасная, но иная — новая, чистая, залитая бетоном и убранная стеклом, украшенная мрамором, плиткой. Не скрывает свою красоту и богатство. Туристам у нас нравится. И им я советую обязательно посетить Свияжск. Когда-то у нас там недалеко, на Волге, на соседнем острове, была дача, и я, конечно, помню Свияжск тоже совсем другим — едва не заброшенным, с древними полуразрушенными храмами, заросшими полынью. Там жили старухи, козы и душевнобольные — обитатели Успенского монастыря, отданного под психиатрическую лечебницу. До Свияжска можно было добраться только по воде. Он был настоящим местом вне времени, островом, окруженным водой, куда нельзя было попасть в ледостав и ледоход. Теперь же это лакированная туристическая витрина. Знаете, я порой жалею, что из-за частых переездов у меня не сохранились рисунки того моего деревянного города. Я же училась в художественной школе, и каждое лето был пленэр — на улицах города, на берегах Волги. Я любила живопись, графику, писала карандашом, акварелью и вполне могла пойти по этому пути — стать художником, иллюстрировать книги, например. Сегодня иногда для себя что-то пишу маслом… Но это баловство, чтобы отдохнуть душой.

Беседовала Елена Грибкова

Подписаться на рассылку

Чтобы оформить подписку заполните форму ниже