— Вы второй раз ставите один и тот же спектакль «Сны моего отца» по сложной, абсурдистской прозе Романа Михайлова. Он, доктор физико-математических наук, в 2022-м вдруг объявил о прекращении научной деятельности и стал кинорежиссером. Критики его сравнивают с Сергеем Соловьевым и Алексеем Балабановым, у него снимаются самые востребованные актеры от Марка Эйдельштейна до Федора Лаврова. Объясните, в чем его феномен, чем он так привлекает всех вас, коллег по цеху?
— Михайлов — абсолютно уникальная личность, в его орбиту вовлекается всё больше самых разных творческих людей. Но для меня он прежде всего автор текстов. Мне очень дорог его взгляд на прошлое, на нашу историю: 90-е, 2000-е, когда я рос. Поскольку он изначально математик, язык для него — еще одна знаковая система. А когда у тебя есть системное видение, ты можешь жонглировать, манипулировать вещами, цифрами, словами. Его проза отозвалась во мне во время пандемии. Тогда у многих из нас, по крайней мере у меня, было ощущение отсутствия точки опоры. Мы привыкли, что информационное общество дает нам опору в жизни. Но во время ковида поток информации стал бешеным, он уже не опора, наоборот, сбивает с ног. Непонятно, где правда, а где неправда. Михайлов в своих рассказах предлагает выход — уход в сумасшествие. Конечно, он человек более радикальный и маргинальный в силу своего жизненного опыта, чем я, но по сути его стратегия — неприятие информационного общества — мне близка, потому что театр для меня — как раз про эскапизм, сохранение себя, отказ от участия в информационной атаке.
— Эта мысль звучит и у других режиссеров: театр сейчас должен быть утешением. У одних это означает развлекать зрителя, другие утешают его обращением к гуманистической классике. Для вас, получается, утешение достигается через бегство от реальности?
— Нет, театр не может бежать от реальности, иначе он умирает. Говоря про эскапизм, я имею в виду, что мы не участвуем в гонке за внимание. Мы живем в такое время, когда какой-нибудь мем или видео в соцсетях за три дня становится суперпопулярным и за три дня забывается. А хороший спектакль только репетируется три — четыре месяца, и до этого еще полгода придумывается. Мне кажется, люди чувствуют потребность замедлиться. Поэтому сейчас стали востребованы лонгриды, цифровой детокс, уединение на природе. И театр. Это искусство долгого дыхания. И многие сегодня осознанно идут в театр именно за этим: не только ради какого-то духовного акта или переживания, а именно ради отказа от скорости внешнего мира. Хотя иногда я наблюдаю, как какой-то зритель в зале время от времени достает телефон и проверяет экран — это уже своего рода невротическая потребность.
— Вернемся к «Снам моего отца». Зачем вам понадобилось второй раз ставить один и тот же спектакль?
— Мне кажется, он был очень здорово придуман. (Смеется.) Но стало понятно, что он не будет играться в РАМТе. Спектакль — это живой организм, который живет по своим законам и умирает тоже. Спектакль, который умирает, правильно закрывать. А когда закрывают спектакль, который только родился и еще даже в школу не пошел… Мне просто захотелось эту работу сохранить. «Сны моего отца» ведь своего рода театральный аттракцион, я такого не видел в наших театрах. Впрочем, прошло время, пространство Театра имени Маяковского другое, и «Сны» в новой версии стали плотнее, острее.
— «Сны» — этакий анти Театр Маяковского. Интересно, как отреагировали старожилы труппы?
— Игорь Матвеевич Костолевский на спектакле был, очень-очень смеялся. У него, естественно, возникли замечания, но он абсолютно принял спектакль. Был Михаил Иванович Филиппов, человек классического взгляда на театр, очень начитанный. Он вспомнил Юрия Коваля, который тоже создавал свои миры, пусть гораздо более простые, наивные, чем у Романа Михайлова. Сейчас вышла «Скучная история» по Чехову, эта постановка больше похожа на ту Маяковку, к которой привык зритель. Принципиально важно, что такие спектакли появляются. Но ставятся и другие, потому что нужен новый зритель. Когда я пришел в театр, мы сделали срез аудитории. Выяснилось, что наш зритель — это женщина за 60. А где молодежь? Где подростки, семьи? Что нужно сделать, чтобы они пришли?
— Одним из ответов, вероятно, стало обновление труппы. В театре появилось очень много молодых актеров. Мне кажется, их сейчас даже больше, чем «стариков».
— Это плод долгих размышлений и поисков. Я работал в театре «Современник» в последние годы жизни Галины Борисовны Волчек и наблюдал болезненную трансформацию этой легендарной труппы. Уходили Гафт, Кваша, Дорошина. Проблема всех великих театров — кто придет на смену, потому что такие звезды «выжигают» за собой поляну на двадцать лет вперед. Театр имени Маяковского сейчас, наверное, единственный театр в Москве, где на сцену выходит такое количество звезд советского кино. Это наша гордость, но это не должно нас расслаблять, нужно укреплять труппу другими поколениями. Я понял, что нужно выращивать своих звезд. Сделать так, чтобы талантливые выпускники ведущих театральных вузов приходили и сразу получали роли. Это очень важно. Мы с вами сейчас сидим в кабинете Андрея Александровича Гончарова, который руководил этим театром тридцать с лишним лет. Здесь его книги. Когда я пришел, стал их читать, напитывался генетической памятью. И нашел интересный фрагмент. Гончаров забавно критикует своего ученика Петра Наумовича Фоменко, пишет: «Петя в своем комнатном театре, конечно, успешен». А вот как сделать так, чтобы зрители сидели в напряжении даже на втором ярусе огромного восьмисотместного зала, ловя каждое твое слово, эмоцию? И чтобы ты при этом ты не наяривал, не шакалил, как мы это называем в театре. Этому актеров нигде не учат. Так что мы доучиваем молодежь здесь: и танцевать, и петь, а главное, жить на большой сцене, энергетически охватывать зал на 800 человек.
— В «Скучной истории» на сцену Маяковки вернулся с новой ролью Михаил Филиппов. Он ушел в Малый театр вскоре после вашего назначения, хотя и продолжает играть в нескольких старых спектаклях. Как вы его уговорили на премьеру?
— Моя задача как руководителя театра — сохранить и приумножить. Несмотря на то что Михаил Иванович принял решение перейти в Малый театр, именно в Маяковке он проработал последние 50 лет — история театра связана с Михаилом Ивановичем, он важнейшая ее часть. Разумеется, мне бы хотелось, чтобы Филиппов выходил на сцену Театра Маяковского, чтоб он творил на ней что-то новое. То же касается Евгении Павловны Симоновой. Для меня «Скучная история», в которой они оба играют, — самая важная премьера за эти три года именно с точки зрения строительства театра. Она показывает, что настоящий живой театр способен переубедить и победить.
— Сами вы при этом не стали ставить «Скучную историю». Эффект, мне кажется, был бы сильнее.
— Я не должен все ставить сам. Режиссером спектакля стал Денис Хуснияров, который в прошлом году с успехом поставил у нас «Симона» по роману Наринэ Абгарян. Дальше он мне принес повесть Чехова. Для меня это редкая возможность насладиться тем, что это делаешь не ты. Самое страшное — стать заложником собственного эго.
— Может, в этом и был феномен Маяковки золотого века? Гончаров задавил всех своими постановками, и под этим давлением сформировались актеры-звезды.
— Может быть. Но звезды Маяковки становились «звездами» в том числе за пределами театра — в кино. Одно подкрепляло другое, а иногда одно разрушало другое — это опасный и сложный процесс формирования лиц и имен в труппе. Я не собираюсь «давить своими постановками», я — человек другого темперамента, другой эпохи, образования, жизненного опыта. Но при том что я считаю творчество территорией свободы и уважения, эту территорию нужно защищать. Есть то, что я принципиально не допущу никогда — это связано с этикой, с дисциплиной, с отношением к делу и друг к другу.
— Что вас сделало таким?
— Я человек двухтысячных. Долго жил за границей, учился в Германии. Считаю, ничто так не расширяет горизонты, как жизнь в другой среде — языковой и человеческой. Не случайно в XIX веке люди ездили в «образовательные поездки» в Европу. Жили год, скажем, в Италии, смотрели архитектуру, ходили в музеи, видели красоту. Наша театральная и киносреда — очень закрытое, закупоренное сообщество. Мне гораздо интереснее общаться с людьми из других сфер: с писателями, спортсменами, представителями бизнеса, топ-менеджерами, руководителями крупных корпораций. С театральными людьми все сводится к обсуждению: «А ты вот это видел?», «А ты вот это читал?», «Этот был хороший артист, теперь плохой!» А с людьми из других областей мы говорим о философии, о культуре в глобальном смысле, о благотворительности. И находим точки соприкосновения. Мы ведь на самом деле занимаемся очень похожими вещами. Настоящий бизнес, помимо того, что зарабатывает деньги, формулирует смыслы. В театре то же самое. Современный театр должен зарабатывать деньги, я в этом убежден. Но театр прежде всего проводник смыслов. Люди платят деньги, чтобы разделить смыслы, которые им доносят со сцены. При этом мой опыт руководства последних восьми лет (до Маяковки я четыре года был главным режиссером РАМТа) добавил и совсем новые, подчас горькие ощущения. Люди подводят и разочаровывают, почти всегда ставят свои личные интересы выше общего дела. И руководитель должен уметь быть жестким и бескомпромиссным, защищая это общее дело.
— С вашим приходом программки у Театра Маяковского стали отдельным искусством. Каждая уникальная, как сам спектакль. И в каждой перечислены все сотрудники всех-всех цехов поименно, сотни людей. Я такого никогда не видел.
— Да, хочется, чтобы они создавали вокруг спектакля дополнительную реальность. Одна программка по-особенному пахнет, на другой — QR-код, ведущий на саундтрек. Это расширение пространства спектакля, и список сотрудников в конце на это тоже работает. Никто же не думает о том, сколько человек задействовано в постановке, кроме актеров. А их четыреста! У меня есть любимый момент на выпуске спектакля, перед первым прогоном. Монтировщики строят декорации, реквизиторы еще точно не знают, куда ставить реквизит. Осветители направляют свет, звукорежиссер проверяет звук — все службы выходят на сцену, все цеха, чтобы все посмотрели, куда что. Артисты тоже тут. Уборщица моет. Человек сорок на сцене что-то делают. Это для меня и есть пульс театра. А потом я говорю: «Начинаем репетицию», и раз — никого нет, пустое пространство. Но подготовка этого пространства — театрообразующая штука.
— Вы ведь «расширяете пространство спектакля» еще и с помощью мастер-классов, лекций, творческих встреч и прочих мероприятий.
— Это один из способов противостоять внешнему информационному полю — формировать свое собственное. В начале 2025-го мы представили спектакль «Евгений Онегин» — к нам пришли Евгений Жаринов (доктор филологических наук, профессор кафедры всемирной литературы филологического факультета МПГУ), Наум Клейман (киновед, историк кино), Дмитрий Бак. Рассказывали о Пушкине, об Эйзенштейне в связи с Пушкиным. Когда такие люди появляются рядом, это нас всех немножко приподнимает. С Пушкинским музеем в 2023-м мы сделали прекрасный партнерский проект «Поэзия Рождества» — записали аудиопрогулку по залам музея в сопровождении голосов артистов театра. Игорь Матвеевич Костолевский гениально читал Бродского. Это просто невероятно, я был поражен! Когда будем репетировать спектакль «Каренина. Том второй», я буду рад, если нас посетит Павел Басинский (один из крупнейших исследователей творчества Льва Толстого), если придет Владимир Ильич Толстой (журналист, писатель, праправнук Льва Николаевича, генеральный директор Государственного музея имени Толстого в Москве). Чтобы люди, которым интересна «Анна Каренина», получили еще что-то, помимо спектакля. Мне ведь и самому было очень интересно прийти на лекцию Клеймана. Я потом пригласил его сюда в кабинет, а он зашел и сказал: «Вы знаете, я последний раз в Театре Маяковского видел «Гамлета» Охлопкова» (Николай Охлопков был художественным руководителем Театра Маяковского в 1943—1966 годах, «Гамлета» он поставил в 1954-м). Я думал, уже нет людей, которые видели «Гамлета» Охлопкова, понимаете? А вот он. И это Наум Клейман.
— Мы снова вернулись к «борьбе с информационным полем». Звучит красиво, но вы ведь, уверен, сами начинаете утро с чтения телеграм-каналов.
— Естественно, есть «утренний набор». Смотрю каналы других театров, чтобы понимать, что у них происходит. С большим интересом слежу за тем, что происходит в зарубежных театрах. Контекст по-прежнему очень важен. И у нас стоит задача развития международного направления — мы обсуждаем сотрудничество с белорусским режиссером Евгением Корнягом и аргентинцем Габриэлем Чаме Буэндиа. Ведем переговоры о совместных проектах и гастролях с Турцией, Бахрейном, Таиландом. Также изучаю литературные каналы. Я много читаю, это не только часть работы, навык, но и моя человеческая потребность.
— Знаю, вы не любите, когда вас просят назвать любимые книги или фильмы, но тут мы без этого не обойдемся. Итак, ваши любимые книги.
— Всё очень быстро меняется, но на данный момент это «Его последние дни» Рагима Джафарова, «Поправки» Джонатана Франзена, «Сны деревни Динчжуан» Янь Лянькэ, «Сезон отравленных плодов» Веры Богдановой. А объяснять, почему они, с вашего позволения, не буду. Потому что объяснять про книги — бессмысленно.
Беседовал Альберт Галеев
