Окрошка из раков и кровяная колбаса
Биография Александра Вертинского причудлива. Он родился в 1889 году в Киеве. Его родители рано покинули этот мир, поэтому Вертинский и его сестра были разлучены и воспитывались у разных родственников со стороны матери, принадлежавшей к дворянскому роду, — уже будучи взрослыми, они чудом обрели друг друга. Детские воспоминания Вертинского, сохраненные в автобиографии «Дорогой длинною…», пестрят гастрономическими пассажами: «Из всех квартир, где мы жили в годы моего детства, я хорошо запомнил только три. Первую, о которой уже писал, — на Фундуклеевской улице, где в маленьких грязных лавчонках торговали французскими булками, халвой, керосином и, главное, конфетами. Но какими конфетами! Только одну копейку стоил «столбик» — довольно большой, кисленький, приятный, твердый и стойкий, долго не таявший во рту и длящий наслаждение до бесконечности. Четверть фунта халвы продавали за пятачок. Вот только денег не было, чтобы покупать все эти райские сласти». Семья была большая, Вертинский вспоминал, как готовила бабушка: «Она еще отлично варила, пекла и жарила всякие вкусные вещи: паляницы, кныши, оладьи, пироги — постные и скоромные, блины, кулебяки и пр., коптила гусей, мариновала грибы, делала летом изумительную окрошку из раков. А вареники с вишнями и сметаной? А цыплята, фаршированные пшеном? А зимой, к Рождеству, когда кололи кабана, бабушка готовила украинскую колбасу крупной резки, которую держали слегка обжаренную предварительно на сковородке в растопленном сале, и она сохранялась долго, всю зиму, и по мере надобности от ее колец отрезали кусок и жарили с луком и салом. Из крови делали кровяную колбасу».
Кипяток без заварки и ломоть ситного
Маленький Вертинский жил у тетки, скверно учился в Четвертой Киевской гимназии, откуда его исключили, потому что мысли его были далеко — еще во время учебы он подрабатывал статистом в киевском театре Соловцова. Его выгнали из дома, но обогрела артистическая среда. На жизнь он зарабатывал, продавая открытки, работая грузчиком, корректором в типографии, играя в любительских спектаклях. В 1913 году он в надежде сделать творческую карьеру перебрался в Москву. Жил он тогда бедно в номерах гостиницы: «Мое же питание состояло только из кипятка — без заварки и без сахара — и ломтя ситного два раза в день, утром и вечером». Это нищенское существование резко контрастировало со столичными богатствами, которые бросались ему в глаза: «В Охотном ряду брезгливые и холеные баре иногда лично выбирали дичь к обеду. Там торговали клюквой, капустой, моченой морошкой, грибами. Огромные осетры щерили зубы, тускло глядя на покупателей бельмами глаз. Груды дикой и битой птицы заполняли рундуки. Длинными белыми палками висела на крючках вязига для пирогов. И рано утром какой-нибудь загулявший молодец (в голове шумел вчерашний перепой) подходил к продавцу, стоявшему у больших бочек с квашеной капустой, низко кланялся ему в ноги. И продавец, понимая его душевное и физическое состояние, наливал целый ковшик огуречного рассола, чтобы молодец опохмелился. И ничего за это не брал». В столице Вертинский пытался поступить в Московский Художественный театр, но его не приняли. Началась Первая мировая война, и артист пошел служить медбратом в санитарном поезде. Когда в 1915 году он закончил свою службу, на его счету было 35 000 перевязок! В начале 1916 года он вернулся в Москву, завертелся в богеме, стал популярным кабаретным шансонье. В качестве первого гонорара за свое выступление он получил борщ и котлету.
Сосиски и свиная рулька
Образ Пьеро — изломанного человека, который грустное делал смешным, а смешное грустным, Александр Вертинский привез с фронта. Прозвище «брат Пьеро» он получил, когда после перевязок развлекал раненых выступлениями, пришив к белому халату и шапочке клоунские помпоны. Он никогда не исполнял политических песен, за исключением композиции «То, что я должен сказать», которая связана с трагическим эпизодом. В революцию 1917 года, когда юнкера обороняли Кремль от красногвардейцев, их погибло довольно много, несколько сотен. После этого события Вертинский на своем концерте, где зал был заполнен женщинами в трауре, впервые появился не в привычном образе Пьеро, а в черном костюме и с траурной лентой на рукаве и исполнил песню, посвященную погибшим юнкерам, которая начиналась так: «Я не знаю, зачем и кому это нужно, кто послал их на смерть не дрожавшей рукой». Когда он закончил, зал рыдал. Для молодого Вертинского это было последнее выступление в Москве. Вскоре он оказался сначала у белых на юге России, а затем покинул страну, и начались его кругосветные скитания: Константинополь — Кишинёв — Бухарест — Варшава — Краков — Данциг — Дрезден — Берлин — Париж — Александрия — Бейрут — Иерусалим — Нью-Йорк — Сан-Франциско — Харбин — Шанхай. Его международная карьера вполне сложилась. Он даже выступал в Америке, где на его концерты приходили Грета Гарбо, Чарли Чаплин, Марлен Дитрих, с которой он подружился, а потом стал ее возлюбленным. Куда бы он ни приезжал, он, разумеется, ел и о каждой кухне имел свое суждение: «Приезжая в Германию, после французской разнообразной и интересной кухни я положительно ничего не мог есть, кроме сосисок, которые, конечно, немцы делают непревзойденно… Едят немцы много и жирно. Напиваются тяжело и мрачно… Одно блюдо из их меню приводило меня в ужас…» — писал Вертинский про айсбайн — свиную рульку. Поражал способ ее поедания: «Сперва с ней справляются ножом и вилкой, срезая с нее мясо и жир. Потом эту огромную мосалыгу берут в обе руки и начинают обгрызать. Настоящий обед каннибалов!»
Черная икра и бублики
Несмотря на яркую международную карьеру и высокие гонорары, он всегда стремился вернуться в Советский Союз. Несколько раз обращаясь за разрешением въехать в страну, он получил его только в 1943 году. На Родину он уже вернулся с женой, дочкой и тещей. Их поселили в «Метрополе», предоставив карточки на питание в ресторане при отеле. Год спустя у супругов Вертинских родилась вторая дочь. Вертинский часто выезжал с гастролями на фронт. Сталин симпатизировал его творчеству, хотя с политической точки зрения считал его бесполезным. Ему не возбранялось выступать. Но нигде не было никаких анонсов и рецензий — ничего. Ему, впрочем, и не нужно было рекламы — все билеты раскупались. У него была колоссальная популярность, но о нем не говорили. За последние 14 лет он дал более 2000 концертов по всему Союзу. Он делал все, чтобы его семья жила благополучно. Анастасия Вертинская вспоминала: «Дом моих родителей — это то место, где была сохранена русская кухня. Несмотря на то, что тогда мало что можно было достать, всё равно в Елисеевском магазине была икра, и стоила она очень недорого, и ветчина потрясающая, и бублики, и калачи… Папа был счастлив, когда вернулся из эмиграции ко всем этим привычным продуктам. Он любил белый калач — именно в нем был самый белый хлеб. Александр Николаевич его подогревал, разрезал вдоль и клал на него «Рокфор»… Сыр из холодильника чуть-чуть оплывал на теплом калаче. Это было действительно очень вкусно». Для современников Вертинский был культовой фигурой. Русский поэт и драматург Александр Галич однажды случайно попал на его концерт, а через два года познакомился с ним лично в ресторане «Крыша» гостиницы «Европейская». Существует легенда о том, как проходила эта встреча. «Для меня большое счастье, если вы сядете за мой стол», — сказал Галич Вертинскому. «Ну что ж, с удовольствием», — ответил певец. Галич, желая не ударить лицом в грязь перед таким ценителем всех радостей жизни, каким считался Вертинский, заказал зернистую икру, поджаренный хлеб, омлет с ветчиной, марочный коньяк и кофе. Официант равнодушно принял заказ и почтительно склонился к Вертинскому, который с брезгливой гримасой вертел в руках меню. «Чаю», — наконец гнусаво сказал он. «Прикажете с лимончиком, вареньем или сливочками?» — залебезил официант. «Просто чаю. Вы понимаете русский язык?» — осадил его Вертинский. После этого он трижды возвращал стакан официанту: в первый раз было не крепко, в другой — чай отдавал мочалкой, в третий — подстаканник был не по руке. Съел бутерброд с сыром, выпил чай. Кивнул официанту, расплатился и небрежно ногтем отодвинул пять копеек чаевых. Поблагодарил молодого человека и ушел. Онемевший Галич не сразу услышал вопрос официанта: «А кто это, Александр Аркадьевич, был-то?». — «Да это же Александр Вертинский!» — ответил Галич. — «Не знаю такого, но сразу видно — барин!» — компетентно заключил официант.
