— Евгений, в фильме вы заявлены одним из сценаристов, а композицию прошлогоднего концерта в Барвихе вы придумали целиком. Как выбирали произведения Жванецкого и артистов, которые будут их читать со сцены?
— Я использовал и хитовые, и малознакомые произведения, и те, что Жванецкий никогда не исполнял. Отказался от тех, которые все помнят в исполнении Михаила Михайловича, Романа Карцева, Виктора Ильченко, Аркадия Райкина. Хотя, надо сказать, его мало кто читал. Кроме перечисленных, могу вспомнить только Клару Новикову. Для артиста это ужас — читать Жванецкого, даже страшнее, чем петь Высоцкого. Всё, что было написано Высоцким, было им спето, существовало в записи, все это слышали, все это знают. И спеть лучше Высоцкого невозможно. Но прочитать Жванецкого иначе, чем это делал он сам, возможно. Не лучше, не хуже — по-другому. Потому что это литература, она написана для того, чтобы ее читали. А если ты можешь прочитать текст глазами, значит, ты можешь прочитать его вслух. Надо было просто разобраться, как это сделать.
— Как вы действовали?
— Старался добиться того, чтобы тот или иной артист читал так, как это свойственно ему самому. Не пытаясь подражать Жванецкому и не пытаясь не подражать. Труднее всего было тем, кто хорошо его знал: Юрию Стоянову, Сергею Маковецкому, Игорю Золотовицкому. А, скажем, Глеб Калюжный Жванецкого не видел, не слышал и вообще впервые столкнулся с его текстом — ему было очень легко. Он увидел, что это большая литература и что она требует большого труда для понимания и исполнения. Моей сверхзадачей было сделать так, чтобы каждый человек, который посмотрит этот фильм-концерт, убедился: читать Жванецкого вслух самому можно. Взять его книжку и во время встречи с друзьями за столом, за рюмочкой открыть и почитать, ни чуточки не опасаясь того, что это будет плохо, неправильно, не так. Мне кажется, мы достигли этого результата, чем я очень горжусь.
— При этом вы убеждены, что читать произведения Жванецкого как книгу — сложно.
— Когда Жванецкому говорили, что он не писатель, он отвечал: «Да, я не писатель, но хороший не писатель». Дело в том, что людям вообще сложно читать произведения, написанные не для чтения, а для исполнения на сцене. Даже пьесы Шекспира или Чехова. А у Жванецкого основные тексты были именно для исполнения на сцене. Я недавно прочел одну интересную научную работу — диссертацию по литературе о Высоцком. Он написал около тысячи песен. Так вот, автор работы доказывает при помощи филологического анализа, что где-то 900 из них — это не песни, а короткие моноспектакли. Где-то он поет от имени дальнобойщика, где-то он — шахтер, где-то — солдат, где-то — пилот, где-то — добытчик золота. Сам он не был ни тем, ни другим, ни третьим. Так и у Жванецкого — очень много маленьких спектаклей. Возьмите «Одесский пароход» или «Собрание на ликеро-водочном заводе». Эти истории были интересны зрителям и слушателям, только если их исполнял сам автор. Если бы люди узнали, что Высоцкий, Окуджава, Жванецкий не авторы своих текстов, их никто не стал бы слушать. Читать это как книгу чрезвычайно трудно. Начинаешь пытаться читать его голосом, но тогда оказываешься в жестких рамках. Порой это даже невозможно. Готовя концерт, я читал некоторые произведения, которые Михаил Михайлович не успел отредактировать. Там не везде расставлены знаки препинания. Нужно было разгадывать, где бы он поставил смысловые ударения. А разгадки нет. Есть только твоя версия.
— Вы стали дружить с тех пор, как в 2001-м он за руку вывел вас, молодого, но уже известного исполнителя собственных произведений, на сцену Центрального дома литераторов в совместном концерте. Он уже вас знал и полюбил: был в жюри премии «Триумф» в 2000-м, когда вас наградили за ваш первый моноспектакль, уже легендарный «Как я съел собаку». А когда вы впервые увидели или услышали Жванецкого?
— Мне было лет одиннадцать, то есть это был конец 70-х. Папа обожал программу «Вокруг смеха». Когда ее показывали, в доме должно было все умереть: он подключал магнитофон к телевизору и записывал всю передачу. А когда в «Вокруг смеха» выступал Жванецкий, даже муха не должна была пролететь. Помню, в тот раз, когда я его увидел впервые, Жванецкий читал рассказ «Воскресный день». О том, как он готовит себе завтрак в воскресенье. Я не мог понять того, что он говорит, в свои годы и не должен был. Я просто видел человека в обтягивающем пиджаке, который просто читает с листа, а люди в зале хохочут до слез, обнимаются от смеха. Видел, какими счастливыми были мои родители, когда это слушали. Я подумал тогда: «Я не хочу уметь так писать, как он, я просто хочу жить, как этот человек». Думал, что вот это — прекрасный способ существования, хотя я тогда не мог, конечно, сказать «способ существования». Михаил Михайлович часто просил меня рассказать эту историю в каком-нибудь кругу. Ему было приятно.
— Жванецкий почти не писал текстов только для чтения. У вас иначе. Вы и автор-исполнитель, и драматург, пьесы которого играют другие артисты, и писатель. Но что, если ваш моноспектакль сыграл бы иной актер? Как бы вы отнеслись?
— Какие-то мои монологи исполняют другие артисты, но в основном за границей, в переводах. Эти артисты не видели моего исполнения на сцене. Те, кто видел, как правило, не делают этого. В постановках тех моих пьес, которые написаны для театра, я сам никогда не участвую как актер. А моя проза, да, предназначена для того, чтобы человек читал ее один на один, без моей помощи. Люди, которые видели меня на сцене и читают какой-то мой роман, подключают при чтении мой голос, и это им мешает. Человек просто должен читать прозу своим голосом. Что касается Михаила Михайловича, проза, которую он писал не для исполнения со сцены, сложна для восприятия, потому что он все время экспериментировал. Хотел передать словами какие-то звуки или создать эффект того, что голоса звучат одновременно и в это же время что-то еще происходит. У него получался этакий атональный джаз, проза, которую сложно воспринимать. Он был серьезным писателем. Никаким он не был ни юмористом, ни сатириком. А эстрадным писателем, чей текст лучше всего реализовался только в его собственном исполнении со сцены при большом количестве народа.
— Жванецкий был инженером портового оборудования. Вы — филолог, литературовед. Его нелитературное образование влияло на то, какая у него литература получается? И мешает ли вам ваше?
— Жванецкий знал все о производственном цикле, он работал в большом советском рабочем коллективе, и он про такую работу знал больше, чем те литераторы, которые, как и я, закончили филфак. Но он часто мне говорил: «Ты пользуешься большим количеством слов. Ты умеешь писать длинно. Я длинно писать не умею». Если он писал длинно, у него распадалась композиция, он не понимал, что делать с сюжетными частями, как строить сюжет. Ему не хватало образования. Но и Пушкин не мог написать большую пьесу, он писал маленькие трагедии. Единственная его крупная пьеса «Борис Годунов» тоже небольшая, но даже ее невозможно поставить на сцене — и потому, что там огромное количество персонажей, и потому, что она просто написана человеком, который не знал, как писать пьесу. То, что я филолог, помогает мне в том смысле, что я знаю анатомию книги. А мешает тем, что нужно постоянно останавливать свои литературоведческие инстинкты, чтобы не начать разбирать только что написанное. Этого делать нельзя. Когда литературовед во мне просыпается, я могу угробить работу своим самоанализом.
— Как вы сами пишете?
— Легко и весело.
— Но раньше между вашими моноспектаклями проходило года три. А сейчас новый, «Когда я боюсь», был представлен после пятилетнего перерыва, в московском Театральном центре «На Страстном» в середине февраля. Почему в этот раз получилось так долго?
—У меня просто не было идеи. Я не знал, о чем говорить. Как только я понял, сел и за лето написал весь спектакль.
— Расскажите о своем новом моноспектакле «Когда я боюсь».
— Это программный спектакль, десятый в моей практике. Цельное, большое произведение. Я долго не мог понять, о чем можно говорить с соотечественниками, современниками. Искал тему, которая может ощущаться сегодняшним взрослым человеком как тема серьезная. Не что-то, что нужно читать между строк, или написанное эзоповым языком, с какими-то изящными оборотами, чтобы поняли только избранные. Нет, я хотел говорить напрямую, так, чтобы это, по возможности, было смешно и чтобы это человека в сегодняшнем состоянии мира поддержало. Я всегда ставлю перед собой одну задачу — сделать так, чтобы человек, пришедший на мой спектакль, ушел счастливее, чем пришёл.
И я решил говорить о страхе. Я сам испытал много страхов за последние пять лет. В сегодняшнем мире нормальный человек не может не бояться. Кого я называю нормальным человеком? Это человек взрослый, с образованием, работой, семьей. Если не с семьей, то с отношениями. То есть тот, кто несет ответственность не только за себя, но и за других людей. Для такого человека бояться не просто нормально, это обязательно. Человек, который ничего не боится, — никто. Об этом спектакль.
— Как за четверть века поменялось ваше ощущение себя как писателя и как изменилась ваша аудитория?
— У меня теперь гораздо больше технических возможностей для выражения более тонких мыслей, больший набор приемов, слов, значений. Но на самом деле я не поменялся, просто повзрослел, скоро буду стареть. Я пишу все о том же, большой мегатекст. Как шел по своей довольно узкой тропинке, так и иду. Те, кому это интересно, важно и нужно, те со мной. Другое дело, что сейчас люди читающие и чувствительные находятся в состоянии гораздо большей усталости, чем 25 лет назад. Мы живем в гораздо более тревожном и даже страшном мире, чем 25 лет назад. Поэтому степень моего сочувствия и внимания к своему зрителю стала больше и сильнее. Я по-прежнему стараюсь человека встревожить. Не успокоить, а встревожить. Но не напугать, не огорчить, не загрузить. И обязательно, обязательно говорить о том, что дает надежду.
— Но за 25 лет появилось немало других голосов. От артистов Comedy Club до стендаперов и юмористических шоу на «Ютубе». Вы сами все это смотрите? Любите?
— Я смотрел стендап — американский, английский. Он сильно отличается от нашего, там совсем другие люди. Это взрослое дело. А наш стендап в большинстве очень трусливый. Мне неприятно видеть, что эти довольно молодые люди так трусливы, так хотят успеха, денег. Я вижу в этом в известной степени предательство. Научиться говорить серьезно, чтобы это было смешно, удается немногим. Из старой гвардии люблю Гарика Харламова. Он все время дерзкий, веселый. По-прежнему, несмотря на огромный свой успех, остается творческим человеком.
— Вы родом из Кемерова. Это накладывает специфику на ваш юмор? Есть какое-то особенное сибирское чувство юмора? Как у Жванецкого было одесское.
— Да, конечно. У меня юмор в большей степени смысловой, чем языковой. А Михаил Михайлович имел дело с экзотическими языковыми явлениями. У одесситов смысл содержится именно в порядке слов в предложении, где синтаксис настолько странный, что ты смеешься просто от того, как построена фраза, а не от того, что она означает. И Жванецкий это удивительным образом чувствовал. Ну и конечно, он — южный человек, родившийся в городе, который наполнен бесконечной красотой. А я родился в промышленном сибирском городе, где нет ни одного памятника архитектуры и где зима длится полгода. Разумеется, у нас разные и герои, и темперамент.
— Однажды вы назвали Жванецкого главным конструктором одесского мифа. А вы сами за эти годы какой миф сконструировали?
— Миф о том, что русский человек может быть невероятно чувствительным и заниматься бесконечно долго вселенскими проблемами. И еще миф о том, что жизнь непонятна, но прекрасна.
Автор Альберт Галеев
Фото Павел Астрахов
