— В Александринском театре этот сезон дважды юбилейный — 270-летие театра и 80-летие бывшего худрука Валерия Фокина. Вообще это же уникальный случай в современной театральной истории России: худрук сам ищет себе преемника и, найдя, добровольно передает ему кресло. Почему Фокин выбрал именно вас?
— Думаю, отчасти потому, что я восемь лет, с 2012-го по 2020-й, работал в московском Театре имени Маяковского, ставил только на его сцене на протяжении этого времени, поэтому хорошо знаю репертуарный театр изнутри. Многие талантливые режиссеры больше думают о себе, поэтому легко соглашаются на постановки в разных театрах. А мне всегда было интересно заниматься театром как большим организмом. Мне важно, что театр транслирует как единое целое.
— Фокин теперь президент театра, но совсем не номинальный. Только что представил новую версию «Ревизора», с которого в 2002-м начался его путь в Александринке. Как у вас складываются отношения?
— Я просто учусь у Валерия Владимировича. Учусь работать с коллективом, принимать решения. Когда ты режиссер, для тебя самое главное — это успех. А когда худрук — это люди с их характерами и взаимоотношениями, страсти, нервы. Так всегда в любом театре. Надо учиться себя вести мудро, не рубить с плеча, не передавить, но и донести свои опасения, если они есть. Опыт Фокина мне помогает. Он идеальный худрук. Александринка до его прихода была в запустении, и он сделал ее одним из лучших театров в России. Это редкий театр, где во главу угла ставятся художественные принципы. Сегодня очень трудно лавировать между двумя этими плоскостями.
— Какой вы сами теперь руководитель?
— Стараюсь смотреть на себя со стороны. Конечно, я стал более жестким, требовательным. Приходится отстаивать свою позицию, а для этого надо ее иметь и быть в ней уверенным. Это тоже непросто. Некоторые руководители боятся разговаривать с артистами, спрашивать их, боятся услышать критику. Я считаю, что надо вникать, входить в диалог. Люди идут навстречу, когда ты им четко все объясняешь. Мне кажется, что я взрослею быстрее, но при этом хочется сохранить творческое восприятие. Потому что худрук — это профессия творческая.
— Александринская сцена как-то меняет творческий метод?
— Конечно! Другие традиции, другой город. В Петербурге зрители откликаются на какие-то вещи, которые, может быть, не так важны в Москве. В Петербурге довольно много консервативности. Но Александринка при Фокине всегда была театром авторским. Режиссерская идея всегда была здесь главной, всегда бралась классика и предлагался новый взгляд. Это идет от Мейерхольда, он много ставил в Александринке до революции. В Москве люди легче относятся к экспериментальности, разговору о сегодняшнем дне. Когда в спектакле есть юмор, в Петербурге смеются на 50 процентов, а в Москве — на все сто. При том что это может быть не комедия, просто люди эмоциональнее. Когда московские спектакли едут в Петербург на гастроли, все знают, что будут смотреть строже. Я не могу сказать, что лучше или хуже, зато если тебя принимают в Петербурге, это знак качества.
— Вы выпустили спектакль по роману Толстого «Воскресение»: отсекли первые 100 страниц, использовали фрагменты других его произведений. «На дне» Горького переписали, добавили современные слова…
— Мне кажется, мы сохраняем дух произведения. Иногда слова мешают его понять: поменялось время, обстоятельства жизни, нюансы взаимоотношений. Люди удивляются, обнаруживая, что та или иная фраза, оказывается, была у Горького, а при этом звучит абсолютно современно, органично вплетена в современную речь. К нам приходит молодежь, говорит: «Мы наконец-то поняли, о чем эта пьеса. А когда проходили ее в школе, было скучно».
— До вас «На дне» последний раз ставили в Александринке полвека назад. Что такого вы нашли в этой пьесе Горького, что потребовало показать ее снова?
— Эта пьеса — про растерянных людей, отчаявшихся, потерявших веру в себя. У нас сегодня тоже в каком-то смысле ушла точка опоры. И нет ответов, на что человек может опереться. Мы понимаем, что только на самого себя, но все время хотим эту ответственность переложить на кого-то другого, чтобы кто-то за нас что-то решил. Как герои «На дне»: снова и снова идут за кем-то, снова и снова разочаровываются. Горький — очень актуальный автор. Он писал тоже в переломное время, чувствовал его воздух.
В классических текстах что-то закодировано. И при этом, в отличие от современной драматургии, есть отстраненность от сегодняшнего дня. Мне интересно смотреть на наше время через призму классических текстов. Было предложение экранизировать «Дачников» Горького — в 2023-м я поставил эту пьесу в театре «Старый дом» в Новосибирске, перенеся действие в наши дни. У Горького ведь написано как будто про сегодня. Люди собираются на даче, выясняют что-то про себя. И рушится картина их мира, хрупкий фасад, за которым они живут. Только там интеллигенция, а сейчас — средний класс. У тебя все есть: машина, бизнес, квартира — и что дальше? В 35—40 лет цели заканчиваются. Чем дальше жить? Такое кино мне было бы любопытно сделать.
— У вас большой театр с большой историей и традициями. Как его приблизить к современному человеку?
— Александринка — это не только историческое здание, хотя оно главное. У нас есть Новая сцена, где со зрителем выстраивается совершенно другой диалог. Это современное пространство, где идут и саундрама «Чайка» по Чехову, в которую вплетены хиты советской и российской эстрады, и танцевальные спектакли, и иммерсивные детские, и постановки-инсталляции, и концерты современной музыки, и выставки. Своего рода междисциплинарный культурный центр. Фокин предложил слоган «Новая жизнь традиции», и мне кажется, это хорошее, очень точное определение для Александринского театра. Театр с такой историей не может быть сугубо экспериментальным. Он должен помнить о традициях, поднимать вопросы, которые звучали и в текстах XIX века, и звучат сегодня. Диалог со временем, с прошлым все время должен здесь быть, и в то же время надо понять, как говорить об этом с точки зрения сегодняшнего театра.
— На Новой сцене в этом сезоне вышло сразу два спектакля, связанных с миром кино. «Мой друг Иван Лапшин» прямо основан не только на повести Юрия Германа, но и на фильме его сына Алексея Германа. А «Козинцев. Гоголиада» поставлен вами по нереализованному сценарию Григория Козинцева по мотивам «Петербургских повестей» Гоголя. Это все тоже способ привлечь в театр нового зрителя, того, кому ближе кинематограф?
— И Юрий Герман, и Алексей Герман — знаковые фигуры для Ленинграда, для Санкт-Петербурга. Как и Козинцев. Они в культурном коде города. Напомнить о них, дать им современное звучание, мне кажется, значимо и здорово. Режиссер «Лапшина» Елена Павлова принесла мне сценарий Германа. Она ставит уже не первый спектакль по киносценариям, до этого была «Долгая счастливая жизнь» по Шпаликову в новосибирском театре «Старый дом». Что-то она в этом видит. Нашла язык, который не повторяет фильм, но вступает с ним в диалог. А «Гоголиада» возникла так. Мы говорили про Гоголя, потом режиссер-ассистент Антон Оконешников обнаружил, что Козинцев когда-то не поставил «Гоголиаду». Появилась идея и рассказать про него, и взглянуть на «Петербургские повести» Гоголя его глазами. Театр сегодня так или иначе занимается киносценариями, пройти мимо этого невозможно. Но мне кажется, получаются самостоятельные произведения.
— Александринка очень тесно сотрудничает с иностранными режиссерами. В июне, например, будет премьера спектакля «Устал рождаться и умирать» по роману китайского писателя, нобелевского лауреата Мо Яня. Его ставит один из лучших сейчас китайских режиссеров Дин Итэн, знакомый московской публике по «Я не убивала своего мужа» в Театре Наций. Почему вы обратились к этому материалу и к этому режиссеру?
— Замыкаться в себе неправильно. Сейчас мы смотрим в направлении Азии. Любопытно, что я сам ставил роман Мо Яня — спектакль «Лягушки» в Псковском академическом театре драмы («Лягушки» 2023 года — восьмикратный номинант национальной премии «Золотая маска», в том числе как лучший спектакль в драме и за лучшую работу режиссера). Четырехчасовой спектакль собирает полные залы, его смотрят с удовольствием. Мы больше узнаем про Китай, про то, как он живет, какие проблемы решает. Там многое устроено похоже и в то же время ориентализм дает возможность чуть отстраниться.
Что касается Дин Итэна, всегда любопытно сотворчество с представителем другой культуры, традиции, языка. В его спектакле, например, будет много персонажей-животных: главный герой в них реинкарнируется. «Как ты будешь это делать?» — спрашиваю Дина. «А со мной приедет хореограф по китайской пластике, и мы будем через наши жесты, через то, что свойственно «физическому» китайскому театру, это решать». Работа в этой пластике, то, как она сможет взаимодействовать с нашим актерским аппаратом, поставит артистов в непривычные условия, а это важно для творчества.
— Вы сейчас работаете над новым спектаклем для Большой сцены по роману Юрия Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара» о последнем годе жизни Грибоедова. Почему вам это интересно?
— Судьба поэта волнует в любое время. А фигура Грибоедова вдвойне любопытна. Он в тени других деятелей золотого века: Пушкина, Гоголя, Лермонтова. Хотя памятников много, есть и канал Грибоедова, но широкая аудитория знает о нем меньше. И про Тынянова, а он тоже большая фигура для российской словесности. В этом его романе невероятный русский язык — очень хотелось, чтобы он зазвучал. Но «Смерть Вазир-Мухтара» любопытна еще и как срез эпохи: 1820-е годы, Грибоедов в окружении разных людей, от царя и Пушкина до совсем простых. Причем Тынянов писал в 1928-м, в те же двадцатые, только ХХ века. Теперь мы говорим и о времени Грибоедова, и о времени Тынянова, вообще про двадцатые годы в истории нашей страны и нашей жизни.
Беседовал Альберт Галеев
Фото: пресс-служба Александринского театра
