— В «Репетиции оркестра» вы задействовали всю труппу, 80 человек, плюс 20 человек симфонического оркестра, а также артистов хора. Говорили, что для вас это попытка сонастроиться с коллективом, «объединяющий момент, дань прошлому и, конечно, захаровская тема». Как работалось?
— Я получил колоссальное удовольствие от артистов. У каждого по маленькой, короткой реплике — нужно было справиться с актерским эгоизмом. Это дорогого стоит, когда приходит смирение и складывается ансамбль.
— Единственный человек, который отсутствует на сцене, — это сам настройщик «Ленкома», вы. Но ведь у вас в прошлом большой актерский опыт. Почему не сыграли со своим «оркестром»?
— Этого ни в коем случае нельзя делать. Худрук должен находиться по другую сторону рампы. Кто-то может и режиссировать, и руководить, и играть на сцене. Но я считаю, что это неправильно. Где родился, там и пригодился. Это касается всего: и страны, и работы. Делай свою работу честно, раз ты взялся за такую профессию. Да и потом: мы все отражаемся друг в друге. Я отражаюсь в артистах, артисты отражаются во мне. А потому каждый должен быть на своем месте.
— Давайте об этом. В «Репетиции» много ролей, основные — Переписчик нот, Дирижер, Первая флейта. Их играют, понятное дело, звезды: Александр Збруев и Александр Сирин, Дмитрий Певцов и Андрей Соколов, Татьяна Кравченко и Елена Шанина. Важная роль Арфистки отдана, конечно, Александре Захаровой. Но есть и совсем небольшие персонажи вроде Второго перкуссиониста. Легко ли все согласились на распределение ролей? Труппа «Ленкома» ведь очень темпераментная.
— Добровольную диктатуру никто не отменял. Всегда кто-то хочет то, кто-то — это. Получит, наверное, в следующий работе что-то другое. В этом и заключается развитие театра и труппы. Художественное руководство состоит в том, чтобы внимательно смотреть на труппу: кому дать на вырост ту или иную роль. Конечно, в первую очередь центральные роли получили наши аксакалы и следующее поколение «Ленкома», которое застало Марка Анатольевича Захарова. Эти имена формируют первую линейку труппы. Так это было и у Марка Анатольевича: Абдулов, Янковский, Леонов, Караченцов, Броневой. Сейчас это Захарова, Збруев, Сирин, Певцов, Раков, Соколов, Агапов, Степанченко, Леонов, Кравченко, Шанина, Якунина, Железняк, Аверин, Большова, Шагин. Не хочу никого обижать, так что должен перечислить всех.
— Вы сами человек не из «Ленкома», обсуждали с Захаровым возможность что-то поставить несколько раз, но не сложилось. Это теперь помогает в работе?
— Если вы имеете в виду то, что это как бы приемные дети, это не так. За время, прошедшее с моего назначения, я искренне полюбил каждого. Я хочу приходить сюда, хочу их видеть, я хочу с ними общаться, что-то предлагать. Они мне уже даже снятся. Мне кажется, это правильная, Божья история. Я никогда не занимался рвачеством, все должно рождаться в любви. Мы же знаем, что дети, рожденные в любви, самые счастливые. То, что мне в «Ленкоме» доверились и доверяют, очень важно. Со своей стороны я должен ценить это доверие.
— Как вы этому учились? Ведь предавали же.
— Да, и предают до сих пор. Так нас Господь проверяет, понимаете. Именно в этом и есть момент искушения: ты доверяешь, а тебе — нож в спину. Что ты сделаешь? Вот вы идете по улице, к вам подходит нищий, просит денег. Можно сказать: «А, ну понятно, работает». Мы все это прекрасно понимаем. И можно не дать. А я считаю, что это не твоего ума дело, работает он или нет. Он подошел к тебе. Ты ответишь там, наверху, за то, что не дал, а он ответит за то, что обманул. Где-то я обижаюсь, потом прошу: «Господи, дай мне сил, чтобы я не погряз в сведении счетов».
— После назначения вы говорили, что не все спектакли, вероятно, останутся в репертуаре. Но ведь их же тоже надо любить, невзирая на недостатки, разве нет?
— У каждого спектакля есть свой срок, как у людей: одному человеку отпущено 90 лет, другой в 50 уйдет. У меня нет никакой предвзятости. Организмы и спектакли ослабевают с возрастом. Но как можно снять спектакль Марка Анатольевича «Юнона и Авось», который до сих пор пользуется бешеной популярностью? Пока спектакль пользуется спросом, пока он нужен труппе, он должен идти.
— Но вот, скажем, «Поминальная молитва» Захарова, которую возродили до вашего назначения, спустя три десятилетия после великого спектакля с Пельтцер, Леоновым, Абдуловым. Многим это восстановление показалось неуместным, почти кощунством.
— «Поминальная молитва» пользуется большим спросом у зрителя. Спектакли два раза в день играются с аншлагом. Есть ведь творческая составляющая театра, а есть экономическая. Я в экономику не лезу, этим занимается директор. Но мы же понимаем: иногда надо артисту помочь, оплатить лечение. Или надо купить стулья, докупить звукооборудование. Дать людям премии. Вот тут как раз вступает в действие экономика, и все наши с вами творческие амбиции летят в тартарары. Если получится найти баланс, будет великолепно.
Здесь еще и эстетический момент. Своим стилем «Ленком» отличается от, скажем, «Современника», Пушкинского или МХАТа, и я не воображаю себя этаким властелином, который сейчас начнет двигать стены. Ну и конечно, важно думать об артистах. У кого-то тот или иной спектакль — единственный, в котором он играет. Я всегда руководствуюсь одним: если забираешь, что ты даешь? Прежде чем забрать, ты должен что-то дать. Понятно, что репертуар будет развиваться дальше, но Марк Анатольевич останется с нами. Мы сидим сейчас в его рабочем кабинете. На нас с вами он смотрит с портрета, на столе все оставлено, как было при нем. Но это не музей, мы можем спокойно зайти, присесть пообщаться, проводим здесь встречи с труппой. Идем дальше, но дух, который был сформирован, очень важно поддерживать.
— «Горин обязательно вернется в «Ленком», — говорили вы. В каком виде и зачем?
— В том виде, в котором он есть. А спрашивать, зачем сейчас Горин, все равно что сказать, зачем Шекспир, зачем Чехов. Горин уже наш классик. И как нигде он необходим в «Ленкоме». Захаров и Горин дополняли друг друга, здесь нельзя никому отдать первенство.
— Но вторым вашим спектаклем после «Репетиции оркестра» вы объявили «Золотого теленка» по роману Ильфа и Петрова.
— Это очень правильный материал, резонирует с сегодняшним днем, с тем, что происходит с нами. Юмор, ирония в «Золотом теленке» очень важны. Особенно для «Ленкома»: здесь все стены пропитаны иронией. Они буквально провоцируют выбрать то или иное название. В ЦДР идет замечательный шестичасовый спектакль «Скоморох Памфалон» по Лескову. Но никогда в жизни я не поставил бы Лескова в «Ленкоме», он прекрасен на Поварской, 20, там витает дух Анатолия Александровича Васильева (в том же доме был открыт и много лет работал основанный Васильевым театр «Школа драматического искусства». — Прим. ред.). Здесь дух другой, и он тоже прекрасен.
— Но почему «Теленок», который отчасти даже грустный, а не откровенно ироничные «Двенадцать стульев»?
— Они подталкивали бы к сравнению с фильмом Захарова. А тут мы этого комбинатора, Хлестакова советского разлива, разовьем дальше с помощью духа «Ленкома». Вернется повзрослевший комбинатор.
— В других театрах бываете?
— Да, на фестивалях сижу в жюри и должен смотреть то или иное произведение. Или прихожу к друзьям, чтобы поддержать. Самые большие ревнивцы — это, конечно, коллеги. Как человек с абсолютным слухом, который приходит в консерваторию слушать концерт и весь вечер сидит: «Тут он соль занизил, а здесь ля завысил». Примерно так мы и смотрим спектакли друг друга: «Я эту сцену сделал бы по-другому», «Ну зачем ты так здесь?» или «А здесь ты здорово, молодец. Это я у тебя позаимствую». Мы же все заимствуем друг у друга.
— У вас есть привычка, закончив репетицию, идти гулять по городу. Бывает, проходите по 10—15 километров. Сейчас все так же?
— Чуть-чуть меньше стал. Во время работы над «Репетицией оркестра» 10—15 километров, наверное, делал за репетицию. Все время бегал на сцену, не мог сидеть на месте. Для меня очень важен контакт. Диктата не бывает без человеческого контакта. Если ты что-то требуешь, ты обязан общаться.
— Но гуляя, по-прежнему много фотографируете?
— Да, каждый день фотоаппарат у меня с собой. Это для меня терапия. Начинал с фотоаппарата «Зоркий», который мне подарил дедушка. Сам проявлял снимки в ванной, печатал. Потом был Canon, Sony. Собрал три рюкзака разных объективов. И недавно все это сдал в трейд-ин. Взял одну цифровую «Леечку». Но оставил себе, правда, пленочный Hasselblad.
— Как еще отдыхаете?
— Отдых — это смена вида деятельности. Я путешествую. Если уехать хотя бы на 20—30 километров от Москвы, увидишь совершенно потрясающие храмы. Даже если он разрушен, он все равно фактурный. Мне очень нравится просто ходить и смотреть на лежащие исторические кирпичи. Я не люблю путешествия в жанре «Я и Эйфелева башня». Путешествие для меня — способ узнать, как люди себя ведут в этом месте. Какие они? С двенадцати до часу дня пьют только кофе или какой-нибудь аперитив? Своего рода экспедиция.
— А что читаете, смотрите?
— Меня всегда настораживает, когда люди в ответ на такие вопросы называют что-то конкретное. Я просто рекомендовал бы прочитать всю классику. Вот именно сейчас. Даже если ты ее читал, вернуться к ней. В кино мне очень нравятся Параджанов, Тарковский, Калатозов. А мой любимый режиссер — Боб Фосс, автор «Кабаре». Когда Фосс ушел, мюзикл умер. Вообще если говорить о людях, которые меня восхищают, — это Параджанов, Фосс, Слава Полунин и Стив Джобс. Параджанов — коллажем, обрядовостью, какой-то уникальной тканью своего кино. Фосс — безумной страстью к экспрессии. Слава Полунин — абсолютной наивностью и трогательностью мироощущения. А Джобс просто перевернул мир.
Беседовал Альберт Галеев
Фото Дмитрий Журавлев
