Иностранец сомнительного происхождения
В XIX веке в среде русских аристократов процветала традиция ездить в Германию для поправки здоровья. Так, в 1820 году в город Дармштадт на воды прибыл богатый помещик, потомственный дворянин Афанасий Шеншин и арендовал комнату в доме чиновника Иоганна Фёта и его супруги Шарлотты. Между постояльцем и хозяйкой дома вспыхнула такая страсть, что она, оставив маленькую дочку и мужа, от которого была беременна вторым ребенком, уехала со своим возлюбленным в Россию, чтобы там обвенчаться и быть c ним до конца дней. Заложник любовной оказии, будущий известный поэт родился 5 декабря того же года в деревне Новоселки Мценского уезда Орловской губернии. Шеншин признал ребенка своим сыном, и до четырнадцати лет мальчик жил вполне счастливо в окружении идиллических пейзажей дворянской усадьбы, обучаясь на дому, лакомясь штруделями, которые кухарки готовили по научению его матери-немки. А потом разразился скандал: обстоятельства рождения раскрылись, его лишили права носить фамилию отчима и дворянский титул. Став человеком без имени, он был вынужден, пока все не утихнет, покинуть страну и обучаться в школе-пансионате в Эстонии, взяв прежнюю фамилию матери и заменив в ней гласную букву. Восприняв позор, набрасывавший тень на всю семью, как величайшую катастрофу, Фет на протяжении многих лет всеми средствами пытался восстановить потерянную репутацию. В 17 лет вернулся в Россию, отучился на отделении словесности Московского университета, стал печататься в литературных журналах и поступил на военную службу, надеясь стать офицером — за особые заслуги перед Российской империей жаловали почетное звание. Но когда после долгих лет службы он приблизился к заветному чину майора, царь изменил правила: теперь титул могли получить только полковники. Не полагаясь более на карьерную протекцию, Фет сделал ставку на выгодный брак.
Яблочная пастила и жаренные в масле розаны
В 37 лет он вышел в отставку, женился на дочери богатого чаеторговца Марии Боткиной и на ее приданое приобрел 200 гектаров голого чернозема с простеньким домом в деревне Степановка в родном Мценском уезде, где впоследствии был избран мировым судьей. Фет инвестировал в сельское хозяйство, нанял работников и за 17 лет превратил ничем не примечательную Степановку в рентабельный объект недвижимости. Здесь поэт выращивал зерновые культуры, в первую очередь рожь, запустил проект конного завода, держал коров, овец и птицу, разводил пчел, а также рыбу в специально выкопанном для этого пруду. Дом был отделан вплоть до дубового паркета, не говоря о верандах, террасах, флигелях, а также гидроизолированном подвале. Большой ледник позволял держать мясные припасы и пить в июле холодное шампанское. Вокруг дома разросся сад с фруктово-ягодными деревьями. Из яблок супруга Фета по секретному рецепту делала пастилу, которую поставляли к императорскому столу. Считается, что именно поэтому Фет получил личное расположение царя и в 1873 году ему вернули родовую фамилию и дворянский титул. В 1877 году фетовская Степановка представляла большую ценность для любого предприимчивого хозяина из низших классов, Фет воспользовался этим и выгодно продал владения, чтобы купить настоящее старинное имение. Новую усадьбу в Воробьевке в Курской губернии он называл «наша микроскопическая Швейцария» и с гордостью принимал у себя знаменитых современников: композитора Петра Чайковского, который сочинял романсы на его стихотворения, и коллег Ивана Тургенева и Льва Толстого. Фет описывал меню так: «…суп без всяких убийственных запахов, и — о роскошь! — кусок сочного ростбифа со стаканом хорошего вина. Может быть, этого вина и не большой запас, но оно есть и радушно предлагается гостю». К чаю с лимоном подавали десерты: меренги, бисквитное печенье «Мадлен», релижье и пат-а-шу — пирожные из заварного теста со сливочным кремом. Отдельно Фет упоминал «жаренные в масле розаны» — так называемый «хворост».
Пикули, грибки и жареная печенка в сметане
Иван Тургенев был редактором сборников стихотворений Фета, а также его приятелем, что не мешало ему посмеиваться над стилем жизни поэта-помещика и его эскапистским творчеством, в котором никогда не поднимались актуальные гражданские и социальные темы. Единственное, что по-настоящему объединяло двух литераторов — любовь к хорошей кухне. Тургенев приглашал Фета на охоту, которая, разумеется, не обходилась без пикников. Фет писал в мемуарах: «Мы достали из ягдташей хлеба, соли, жареных цыплят и свежих огурцов и, предварительно пропустив по серебряному стаканчику хереса, принялись закусывать под проливным дождем». Фет восхищался застольями в доме гурмана Тургенева: «…мы сошли в гостиную к круглому столу перед диваном, покрытому всевозможными яствами, начиная с превосходных пикулей и грибков до жареной печенки в сметане, молодого рассыпчатого картофеля и большого блюда с телячьими котлетами, плавающими в сочном бульоне». Или еще: «С каким удовольствием садились мы за стол и лакомились наваристым супом из курицы, столь любимым Тургеневым, предпочитавшим ему только суп из потрохов». После сытного званого обеда, плавно переходящего в ужин, однажды последовал эпизод, которым Фет тоже поделился в воспоминаниях: «Тонкий и великолепно поданный обед прошел оживленно и весело. Прекрасного вина, в том числе и шампанского, было много, и под конец обеда Тургенев громко воскликнул: «Я так пьян, что сейчас сяду на пол и буду плакать»!
Водка, белуга и грусть
Кипучая энергия Фета, с которой он занимался поэзией, переводами, хозяйством, службой, сменялась приступами меланхолии. Тургенев писал: «Я не знаю человека, который мог бы сравниться с ним в умении хандрить». В минуты уныния искушенный и пресыщенный поэт заунывно философствовал, как в письме Льву Толстому: «У меня есть потребность простоты и порядка. Дайте мне щей с говядиной, творогу со сливками, осетровой икры, красных перепелов в бруснике, душистого кофею, и я не попрошу ничего более. Но чтобы это было хорошо и свежо. Кажется, ну что проще? А как трудно этого добиться! Поэтому пью водку, закусываю груздями, телятиной и белугой и грущу». Фет с супругой часто бывали в Ясной Поляне у Льва Толстого, о чем рассказано в воспоминаниях многочисленных членов семьи великого русского романиста. Сергей Львович, старший сын Толстого, писал: «Живя безвыездно в Ясной Поляне, мы в нашем детстве обыкновенно радовались приезду гостей. Гости — это интересные разговоры, поблажка в уроках, закуска и вкусное пирожное к обеду. Мы были рады, даже когда приезжал Фет. Я говорю «даже», потому что он к нам, детям, был равнодушен, и мы это чувствовали. Но все-таки интересно было послушать его декламацию, его резкие суждения о людях, его остроты, жалобы на хозяйство и либеральные веяния». Сестра жены Толстого Татьяна Берс вспоминала: «Как-то вечером мы, дети, сидели в зале за отдельным столиком и что-то клеили. «Большие» пили чай и разговаривали. До нас доносились слова Фета, рассказывающего своим тягучим голосом о том, какие у него скромные вкусы и как легко он может довольствоваться очень малым. «Дайте мне хороших щей и горшок гречневой каши… и больше ничего… Дайте мне хороший кусок мяса и мягкую постель… и больше ничего…» И долго, мыча в промежутках между своей речью, Фет перечислял все необходимые для его благополучия предметы, а мы с Ильей, сидя, подталкивали друг друга под локоть и шепотом прибавляли от себя еще разные необходимые потребности.
— И дайте мне по коробке конфет в день — и больше ничего, — шептал Илья, захлебываясь от смеха.
— И дайте мне хорошей зернистой икры и бутылку шампанского — и больше ничего, — подхватывала я тоже шепотом…»
