В ресторан на последние деньги
Михаил Булгаков родился в Киеве в 1891 году. Как со стороны матери, так и со стороны отца он происходил из священнического рода, и нет в русской литературе ни одного крупного писателя с такими корнями. Старший из детей преподавателя духовной академии и его жены, в детстве своем в отношениях с родителями, братьями и сестрами он был очень счастлив. Писатель Константин Паустовский, который учился с ним в одной гимназии, вспоминал: «Семья Булгаковых была хорошо известна в Киеве — огромная, разветвленная, насквозь интеллигентная… За окнами их квартиры постоянно слышались звуки рояля… голоса молодежи, беготня и смех, споры и пение». Светская культура, музыка, театр играли в жизни Булгаковых исключительную роль, а вместо житий святых для расширения кругозора предлагались Ницше, Вагнер, Дарвин, богоискательство, оккультизм, сектантство, мистика. Не удивительно, что юный Булгаков выбрал в качестве профессии медицину. В 1916 году, получив диплом и устроившись работать в другом городе, он вошел в период жизни, который стал для него откровением и испытанием. С одной стороны, выполняя медицинские обязанности, он обнаружил в себе энергию гения и начал писать, с другой — именно в этот период он, однажды приняв морфий в качестве обезболивающего, моментально превратился в зависимого. От морфинизма его спасла первая жена: когда в 1918 году они вернулись в Киев, она стала тайно уменьшать дозу до нуля. Молодые годы, проведенные в изобильном Киеве, ассоциировались у Булгакова с ароматами засахаренных фруктов, кофе и шоколадных конфет. С непосредственным восторгом он вспоминал о том, как на последние деньги они гуляли с женой в ресторане «Ротце», а потом скромно обедали хлебом и «Московской» колбасой, купленной в магазине «Лизель».
Картошка с постным маслом и омерзительная селедка
Когда в 1919 году в Киев вошла Добровольческая армия белых, Булгаков был мобилизован и в качестве военного врача уехал на Северный Кавказ. А в 1921 году, решив полностью посвятить себя литературе, переехал в Москву. Он оказался один в незнакомом городе в самом начале НЭПа и сполна познал бедность и голод. Сугубо личный жизненный опыт Булгакова способствовал остроте звучания данной темы. В «Записках на манжетах» (в главке «О том, как нужно есть») он привел свое недельное меню: «В понедельник я ел картошку с постным маслом и 1/4 фунта хлеба. Выпил два стакана чая с сахарином. Во вторник ничего не ел, выпил пять стаканов чая. В среду достал два фунта хлеба взаймы у слесаря. Чай пил, но сахарин кончился…» Булгаков не скрывал своих антипатий — в его изображении пища, предложенная новой жизнью, отмечена ущербностью: пайковая селедка — ржавая, колбаса — из дохлого мяса, в коньяке слышится самогон, от портвейна московского человек не пьянеет, а так, «лишается всякого понятия». Селедку, кстати, Булгаков терпеть не мог. Она являлась одним из символов «бесчисленных уродств нашего быта». Воссоздавая атмосферу дефицита и ряды бесконечных очередей, Булгаков не раз использовал злободневную рыбу в качестве символа второсортности в своих произведениях. Наравне с селедкой он не выносил семечки: «Для меня означенный рай наступит в то самое мгновение, как в Москве исчезнут семечки. Весьма возможно, что я выродок, не понимающий великого значения этого чисто национального продукта, столь же свойственного нам, как табачная жвачка славным американским героям сногсшибательных фильмов, но весьма возможно, что просто-напросто семечки —мерзость, которая угрожает утопить нас в своей слюнявой шелухе».
Маринованные угри и кусок сыру в слезах
В Москве в качестве фельетониста он начал сотрудничать с несколькими газетами, в том числе с «Гудком», где в те времена также публиковались И. Ильф и Е. Петров, В. Катаев, Ю. Олеша, ставшие его приятелями. Через два года он написал «Белую гвардию», а следом «Записки на манжетах», «Дьяволиаду», «Собачье сердце» и другие повести и романы, большинство из которых были запрещены к публикации, поскольку представляли собой язвительную сатиру на эпоху. Пьесы его, за исключением «Дней Турбиных», которую обожал Сталин, были сняты с репертуара. Помещая тему еды в исторический контекст времени, Булгаков вместе с тем создал на страницах произведений поистине языческий культ поварского искусства. В «Собачьем сердце» он даже дал рецепт приготовления котлет: «Из миски с молоком Дарья Петровна вытаскивала куски размокшей булки, смешивала их на доске с мясною кашицей, заливала все это сливками, посыпала солью и на доске лепила котлеты». На фоне продовольственного аскетизма и бытовой неприхотливости, культивируемой победившим классом, а также пошлости нуворишей нэповского расцвета возведение Булгаковым еды в ранг ритуала и подчеркнутая эстетизация ее оформления выглядели вызывающе. Булгаков же писал так, словно не замечал этой дерзости: «На разрисованных райскими цветами тарелках с черной широкой каймою лежала тонкими ломтиками нарезанная семга, маринованные угри. На тяжелой доске — кусок сыру в слезах и в серебряной кадушке, обложенной снегом, икра. Меж тарелками — несколько тоненьких рюмочек и три хрустальных графинчика с разноцветными водками…»
Чистый спирт и паюсная икра в вазочке
Доведенный до отчаяния, в марте 1930 года Булгаков обратился к Сталину и советскому правительству с письмом, в котором просил либо дать ему возможность выехать из страны, либо разрешить зарабатывать на жизнь в театре в качестве драматурга. Через месяц Булгаков добился издевательского признания: он стал писателем, которому Сталин позвонил лично и сообщил о том, что автор его любимой пьесы получил должность ассистента режиссера во МХАТе. «Отмена» Булгакова как писателя продолжалась до конца его дней, а все его литературное наследие, бережно сохраненное последней женой, увидело свет только в 1960-е годы, когда он стал кумиром поколения. Вершиной его творчества признан роман «Мастер и Маргарита». Фразы его персонажей превратились в афоризмы. «Разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!» — изображает недоумение Бегемот. Знаменитое «осетрину прислали второй свежести» встречает нравоучительную отповедь Воланда: «Вторая свежесть — что за вздор! Свежесть бывает только одна — первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая!» Комические сюжеты с изображением бытового пьянства соседствуют с эстетскими гастрономическими пассажами: «На маленьком столике сервирован поднос, на коем имеется нарезанный белый хлеб, паюсная икра в вазочке, белые маринованные грибы на тарелочке, что-то в кастрюльке и, наконец, водка в объемистом ювелирном графинчике. Особенно поразило Степу то, что графин запотел от холода. Впрочем, это было понятно — он помещался в полоскательнице, набитой льдом. Накрыто, словом, было чисто и умело». Живописно явленная мечта героя открывает собственно авторское тонкое понимание предмета.
Лучший трактир в Москве
Обзаведясь жильем в столице, Михаил Афанасьевич велел всем друзьям называть свою квартиру не иначе как «Лучший трактир в Москве». На стене в прихожей висел плакат с бутылкой и надписью: «Водка — враг, сберкасса — друг». О вечерах в той квартире говорил драматург Алексей Файко: «хозяева всегда были гостеприимны и щедры на угощенья. Михаил Афанасьевич нередко решал отобедать водкой с рижским бальзамом. Пропорции «коктейля» были поистине медицинскими, четко вымеренными». Когда появилась первая устроенность, он стал подкармливать молодых коллег — Олешу, Ильфа, Петрова, Катаева. Он придавал своим призывам к застолью характер шутки, чтобы никто не почувствовал унижения: «…Конечно, вы уже обедали. Индейку, наверное, кушали, но, может быть, все-таки что-нибудь съедите?» Валентин Катаев вспоминал: «У Булгаковых всегда были щи хорошие, которые его милая жена нам наливала по полной тарелке, и мы с Олешей с удовольствием ели эти щи, и тут же, конечно, начинался пир остроумия. Олеша и Булгаков перекрывали друг друга фантазией». Однажды собрались было пировать у Булгаковых, хотелось чего-нибудь неземного, но все были на мели. Тогда Булгаков вместе с Катаевым с миру по копейке собрали три рубля, которые стали единственной ставкой в казино на Триумфальной площади. Удача им улыбнулась, они удвоили сумму. Катаев пишет, что они «тут же бежали по вьюжной Тверской к Елисееву и покупали ветчину, колбасу, сардинки, свежие батоны и сыр чеддер — непременно чеддер! — который особенно любил синеглазый (так называли Булгакова) и умел выбирать, вынюхивая его своим лисьим носом, ну и, конечно, бутылки две настоящего заграничного портвейна…»
