— Иван, создатели таких знаковых сериалов, как Happy End, «Псих», «Актрисы», «Балет», «Что делать женщине, если у нее два любовника, а выбрать нужно одного» анонсируют выход проекта «Неверные». Расскажите, какую роль вы исполнили в этом сериале и почему стоит его рекомендовать нашим читателям к просмотру?

— Это честная и очень непростая история, в которой задаются неудобные вопросы. Фильм про зависимость, про неверность в широком смысле слова, про людей, которые в сложных ситуациях делают сложный выбор. Мой герой Артем, на первый взгляд, обычный, вполне успешный человек, мечтающий наладить жизнь после развода, быть хорошим отцом, но во взаимоотношениях с бывшей супругой у него есть неразрешимые проблемы. Артему кажется, что он совершает правильные поступки, ведет себя так, как следует, однако он отказывается посмотреть на себя со стороны. Нельзя однозначно сказать, кто здесь хороший, а кто плохой. Думаю, многие зрители будут недолюбливать вроде бы внешне положительного Артема, и найдутся те, кто оправдает поступки героини, исполненной Оксаной Акиньшиной. Это отличное кино, чтобы прокачать навык субъективности восприятия действительности.

— У вас очевидно больше ролей в кино, чем в театре. А где вам, выпускнику «Щуки», все же комфортнее — на сцене или перед камерой? 

— Чтобы ответить на этот вопрос, приведу сравнение с рыбалкой. Иногда хочется червяка насадить, закинуть удочку и посидеть полчаса-час, непрерывно смотря на движение поплавка. А порой и на лодке постоять охота, активно орудуя спиннингом в надежде выловить трофей. Ты получаешь разные эмоции. И то, и другое — хорошо, у каждого вида ловли свои преимущества и ограничения. В театре, например, нет такого инструмента, как крупный план. Чтобы самый дальний зрительский ряд увидел эмоцию актера, следует выражать ее гипертрофированно. На сцене нужно существовать гораздо шире, говорить чуть громче, поворот головы делать отчетливее, акцентированнее, чтобы на галерке понимали, куда ты увел взгляд. А в кино достаточно микродвижения глазами. Там, напротив, важно уметь себя сдерживать, контролировать, чтобы дать чуть меньше, чем в реальной жизни. Чрезмерная экспрессия перед камерой — во вред.

— Не будем «ссорить» кино и театр, потому что занятие это бессмысленное и бездумное!

— К тому же есть вещи, которые ты можешь сделать в театре и не можешь осуществить в кино, и наоборот. Например, в театре, как бы красиво и натуралистично ни были созданы декорации, все равно видишь конец сцены, чувствуешь дыхание зала, понимаешь, что там — «четвертая стена», там — люди. Ты непрерывно ощущаешь процесс игры. А в кино, бывает, надеваешь костюм начала прошлого века, под рубашку прячут микрофон, о котором тут же забываешь, камера устанавливается далеко от съемочной площадки и все вокруг превращается в новую реальность. Так было, когда мы работали над сериалом «Начальник разведки», рассказывающим историю становления советского управления госбезопасности через призму судьбы ее самого молодого руководителя — 31-летнего Павла Михайловича Фитина. Кино снимали в Петербурге, а городские улицы были декорированы под Берлин 1940-х годов. Представьте: костюмы той эпохи, соответствующий антураж, настроение… В какой-то момент ощущаешь перемещение во времени, настолько веришь в происходящее сам! Театральная сцена не даст такого эффекта. При этом мне очень нравится репетиционный процесс. Редко случается, что кинопроект уделяет должное внимание так называемому предпродакшену. Другими словами, читкам текста еще до выхода актеров на съемочную площадку. Правда, в последнее время наблюдаю положительную тенденцию — во время работы над сериалом «Райцентр» мы несколько раз встречались и детально изучали сценарий, обсуждали и прочитывали все реплики персонажей.

— Есть определение, авторство которого принадлежит Мейерхольду: «Хороший артист — тот, который в нужную минуту может вызвать нужную эмоцию». А по-вашему, каким должен быть хороший актер?

— Думаю, что хорошие актеры должны побуждать своих зрителей на рефлексию, на хорошие мысли, на хорошие поступки. Но лично я не делаю ничего специального, чтобы «взращивать» свой авторский почерк и быть хорошим актером. Не отношусь к художникам, которые аккумулируют вокруг себя особое пространство. Я просто встречаюсь с людьми, с которыми меня сводит судьба, подмечаю что-то для себя интересное. И все это складываю в «актерский сундучок». Увидишь в метро проявление человека, клади образ в сундучок. Исключение составляют роли, требующие более основательную подготовку, когда необходимо погрузиться в эпоху, когда роль диктует присвоение нюансов, например, профессии героя. А еще я не привязываюсь к конкретным актерским амплуа, поэтому авторский почерк в этом смысле оттачивать бессмысленно и даже губительно. Знаете, в чем успех хорошего кино? Почему одна картина нас трогает, а другая нет? Секрет прост: чем больше в кино разных жизненных аспектов, тем оно лучше. В фильмах я ценю момент, когда ком подступает к горлу. И этот момент может случиться не только в трагедии и драме, но и в комедии. Вспомните «Любовь и голуби» — гомерически смешную советскую классику. Что ни сцена, что ни реплика — сплошные крылатые фразы! Был в этом фильме диалог Василия с его младшей дочерью Олей о повадках птиц. Сыграно со слезами на глазах, пронзительно, глубоко, философски.

— Себя можете назвать хорошим актером?

— Оценивать себя сложно, и это не самый приятный для меня процесс.

— Скромность — свидетельство благовоспитанности и добродетели. Но если апеллировать к фактам: когда вы были подростком, о вас заговорил весь мир — настолько мастерски вы сыграли в дебютном фильме Андрея Звягинцева «Возвращение». На «Кинотавре» получили приз имени Олега Янковского за лучшую мужскую роль, которую исполнили в драме «Перемирие». Могу еще продолжить…

— Я очень въедливый, самокритичный человек, сомневающийся в том, действительно ли хорошо сыграл роль, а еще пребываю в вечном творческом поиске. Режиссер говорит: «Все, снято», а я будто бы продолжаю жить внутри дубля и анализирую: а ведь можно было бы и иначе сыграть, разумеется, лучше! Бывает, я искренне полагаю, что отработал ну очень плохо, а потом ко мне подходят люди и говорят, как же все было хорошо. И правды нет.

— Широкая слава в семье Добронравовых первой обрушилась именно на вас. Ощущали ли вы свою исключительность в детстве?

— Известность к нашей фамилии пришла действительно не сразу, и это хорошо, потому что популярность влечет за собой массу ограничений. Она подчас делает невозможной привычную жизнь, которою хочется проживать. Лично я до сих пор ощущаю себя свободно, но вот папа испытывает большие трудности, чтобы просто прогуляться по улице, посидеть на лавочке в парке, подумать о чем-то своем. В детстве я понимал, что моя семья не похожа на остальные. И тут дело не в популярности родителей. Осознавал, что вхож туда, где происходит волшебство, куда моим сверстникам и друзьям не попасть просто так. Я говорю про закулисье, про «министерство волшебства», в котором творятся удивительные вещи. В детстве все это виделось примерно так: встречаются взрослые люди, у них есть листочки с текстом, они его читают, через месяц с этими листочками они ходят по сцене, первоначально пустой. Потом листочки исчезают, взрослые продолжают ходить по сцене, о чем-то спорят, что-то выдумывают. Вскоре появляются наметки декораций и костюмов. И вот в какой-то момент ты приходишь с родителями на премьеру спектакля, но перед тобой — не знакомые люди, а совершенно другие. Они играют Ромео и Джульетту. Вот ты вроде видел своего папу, выходящим из дома одним человеком, а на сцене он вдруг говорит стихами, он — брат Лоренцо.

— Со своим будущим уже тогда определились?

— У меня был период, когда я задавался вопросом — а мой ли выбор быть актером? Я действительно сомневался, хочу ли продолжить династию. Думал, что, возможно, мое окружение оказывает такое сильное влияние на меня, что я не слышу собственные желания, кем хотел бы быть на самом деле. И если я тогда отказался бы от актерства, то, вероятно, стал бы архитектором. Восхищаюсь представителями этого ремесла, в какой-то степени я им завидую. В моей профессии постоянно ощущаю недостаток материального воплощения собственного труда. То есть я ухожу вечером играть спектакль и затем возвращаюсь домой. Физически я не воспроизвел ничего, я не могу потрогать результат собственного труда. Что-то произошло, я что-то делал, и это сложно отрицать, а вот что я делал? Архитектор же нарисовал чертеж, крутит-вертит его в своих руках, потом листочек превращается в реальное здание, которое заселяют люди с разными судьбами. Это потрясающе!

— Иван, где та точка на карте мира, пребывание в которой делает вас безгранично счастливым?

— Актерская профессия вынуждает меня редко бывать дома — гастроли, переезды, съемки за пределами Москвы… Путешествия стали частью моей жизни, и я очень рад этому. Сейчас чаще выбираемся куда-либо семьей. В отеле проводим минимум времени, даже несмотря на то, что Вере еще мало лет. Кстати, интернет почему-то окрестил мою дочь Вероникой. Но она — именно Вера, и когда Вера еще немного подрастет, то непременно продолжим путешествовать более активно. Нет того единственного места моей силы. Как нет и любимого времени года. Зимой часто случаются прекрасные безветренные дни, когда падают огромные хлопья снега, и это чудесно. Весна греет сердце, особенно в первые дни, когда ощущаешь начало пробуждения природы, когда еще снег лежит повсеместно, когда температура ближе к нулевой, но ты уже понимаешь: всё, пришло тепло. Лето — очевидно замечательное само по себе, а сентябрь люблю за аромат опавшей листвы и предвкушение золотой поры. С путешествиями то же самое. Мне нравится гулять по городам, но удовольствие и внутреннее душевное спокойствие, которого в нашем стремительном мире очень не хватает, я получаю только в окружении природы.

Фото: из личного архива Ивана Добронравова