— Виктория, устремимся с театральной сцены в далекие дали — туда, где вы выступаете как проводник Клуба путешествий Михаила Кожухова. Расскажите, как родилась эта неожиданная, но очень органичная дружба между вами?
— Все началось с их предложения. И я, признаюсь, очень удивилась, потому что театральные художники — люди закулисные, непубличные, нас никто не знает. Поэтому когда мне предложили стать душой компании клуба Михаила Кожухова, я сначала хотела отказаться — думала: «Ну кому я интересна как персонаж в путешествии?» Но оказалось, что члены клуба — люди родные. В большинстве своем они заядлые театралы, мы говорим на одном языке, нам есть что обсуждать. И конечно, большая часть путешествующих — женщины, которые либо сами снаряжаются в путь, либо «заставляют» путешествовать свои семьи. А женщины — это те, с кем можно поговорить еще и обо всех тайнах нижнего белья. Моя коллекция в любом случае часть моей человеческой и художнической биографии. Ну и потом, я зависима от путешествий. И считаю, что если говорить о трех составляющих счастья человека, которому повезло родиться на этой земле, то первое — это встретить любовь, второе — состояться творчески в любой области и третье — увидеть мир. Если в вашей жизни есть эти три составляющие, вы можете спокойно сказать: «Я не зря родился. Я все видел, все чувствовал».
— Мы с вами общаемся буквально за несколько дней до экспедиции в вашей компании под названием «Легенды Белого моря: Соловецкие острова и Архангельск». Для вас как для художника чем любопытна эта точка на карте России?
— Для меня Соловки — это три полярных состояния русского духа, почти несовместимых. Но если ты задаешься целью увидеть их, понять и принять — ты узнаешь о своей стране что-то особенное. Соловки и вообще Белое море, Север — это же место, которое не любит людей. Там очень трудно жить. Я помню, когда впервые попала на Онежское озеро, за 15 минут на лодке мы застали и начинающийся шторм, и абсолютную гладь, и яркое солнце. Это какая-то фантастическая территория с особой энергетикой. Север и правда не любит слабых, проверяет их. Испытывает всем, что имеет: погодой, коварством моря, ветрами. Посмотрите на деревянные храмы, которые выстояли под ветрами и дождями. На Севере считают, что дерево проживает такую же жизнь, как человек. Оно темнеет, серебрится, как седина, а через 300—350 лет должно умереть. Это относится и к храмам. Либо ты спасаешь их, ставя протезы и подпорки, либо даешь угаснуть — в этом своя северная мудрость.
— Вы сказали о трех состояниях Севера, и это звучит почти как три разных пути из русских былин, как три богатыря, три попытки, три желания. Некий архетип выбора, без которого немыслима русская судьба.
— Если русский человек приходил на территорию, которая его не любит, у него всегда было три пути. Первый — смириться, молиться и просить, чтобы его не замечали. В этом смысл одежды соловецких монахов. Их рясы и подрясники по цвету не похожи на облачения монахов из других православных монастырей. Теплые, почти незаметные, сливающиеся с цветом камней. Второй путь — когда человека бросают на Север в беде, чтобы он либо сломался, либо погиб. Это лагеря, система ГУЛАГа, рассчитанная на то, чтобы перековать или уничтожить. А есть третья сила, которая потрясает меня не меньше двух предыдущих. Это сила поморов. Северный поморский костюм — один из самых ярких в истории русской народной одежды. Поморская женщина, провожая мужа в море и зная, что оно может не вернуть суженого домой, наряжается в яркий сарафан определенного оттенка — маяково-красного. Лодка отплывает, мужчины видят своих жен, которые «светят» им с берега. Красный цвет — это еще и борьба с природой Севера с ее блеклыми красками. Это торжествующая человеческая возможность покорять мир цветом. И это — другая история Соловецких островов. Поездка, которую мы осуществим в июле с клубом Кожухова, посвящена как раз этим трем силам. Через костюм, архитектуру, храмы, росписи, особенно через северные иконы, мы едем знакомиться с Соловками, чтобы понять для себя: а мы сами какую дорогу выбираем? Ежедневно мы находимся в процессе выбора — какую жизнь нам проживать. Поэтому Соловки — это поездка за собой, за ответами на личные вопросы. Это очень глубинная история — непростая и вся про себя.
— Если бы вы создавали костюмы для спектакля, действие которого происходит на Соловках, какой была бы цветовая гамма?
— Опять же, три цвета. Три выбора. Зависит от того, каким путем мы идем. Никогда это не единое решение. Как «одеть» спектакль о Русском Севере? Например, в ярко-красный наглый цвет, в костюмы с заимствованиями из норвежских орнаментов и предметов одежды. На Севере ведь шла тесная торговля с европейскими странами — люди перенимали моду: какие сапоги носить, как кушаки повязывать, как вывязывать оленей. Знаменитые поморские свитера основаны в том числе на норвежской традиции, но переосмысленной. И нитки использовались особо окрашенные, ржаво-кровавые. Это ведь тоже про сопротивление. Про позицию. Цвет спектакля будет зависеть от фильтра, который ты вставишь в свой глаз. Этот фильтр должен помочь зрителям, пришедшим в зал, что-то поменять в своей жизни или утвердиться: «Я на правильном пути».
— Что заставляет вас отправляться в дорогу? Какие внутренние маячки ведут вас в самые неожиданные точки мира?
— В провинцию Сычуань я поехала, чтобы увидеть костюмы сычуаньской оперы, самого древнего театрального искусства Китая, сохранившего свои традиции. Там есть тайны, которые никто не выдаст под страхом смерти, особенно как актеры меняют маски на лицах. Мы ходили за кулисы, смотрели на переодевания — никто не признался! Но главное, я поехала в Сычуань за красными мяо. Это малый народ, который помимо Китая живет в Камбодже, Вьетнаме, Лаосе, и в каждой стране они свято оберегают свою идентичность. Мяо меняют свой цвет одежды в зависимости от того, на территории какого государства они обосновались. Красные «рогатые» мяо живут как раз в Сычуани. В одной лавке женщина, которую я уговорила продать мне головной убор, спросила: «Вы русские? У нас с вами одни предки — собаки!» Я ответила, что предположение это, конечно, смелое, но хочется узнать, на чем оно основывается. Представительница мяо ответила: «Как-то нам подарили икону, где изображен ваш православный святой с головой собаки (прим. ред.: святой мученик Христофор, один из самых необычных персонажей в православной иконографии, которого часто изображали с головой собаки — отсюда и название «Песьеглавец» или «Псоглавый»). Мы тоже верим, что произошли от собак. Они прилетели и научили нас всему. Но китайцев мы обманываем — говорим, что произошли от котов. Поэтому и называют нас по-кошачьи — Мяо».
— Путешествуя по миру, вы собираете не просто впечатления, а настоящие артефакты — ткани, вышивку, костюмы. Что из этого путешествия привезли домой?
— На самом деле, я не занимаюсь этникой, не коллекционирую этнографический костюм. Мое увлечение — русский костюм трех губерний, откуда родом моя семья. Впрочем, на память о мяо я все-таки приобрела несколько старинных костюмов. И знаете, что интересно? Уже дома, когда я разложила воронежскую вышивку и вышивку мяо, обнаружила, что они одинаковые! Не просто похожие, а одинаковые. Я не могла найти объяснения, почему никто не обращал на это внимания раньше. Другая любопытная деталь: обычно вышивают цветными нитками, а у рогатого племени мяо и в Воронежской губернии в ходу были черные нити. Это многое объясняет: их смелость, наглость, попытку вышить свой мир очень конкретно, очень жестко. Иначе не выжить. Именно поэтому позднее за мяо я отправилась в Камбоджу и во Вьетнам. У этой народности есть удивительная традиция — вплетать в волосы девушки, которая собирается замуж, волосы ее матери (а иногда и волосы нескольких поколений предков по женской линии), чтобы девушка была счастливой в браке, хорошо вынашивала детей, чтобы ее дом был полной чашей. Маме новобрачной тоже когда-то вплели волосы ее матери, а ее матери — от ее родительницы. Волосы достигают в длину нескольких метров, которые формируются в прическу или головной убор. Я поинтересовалась: «Вплетаются волосы всех женщин без исключения?» Мне ответили: «Нет, только волосы счастливых женщин, которые были счастливы в браке и легко родили детей».
— А есть ли места в мире, куда вы не можете отправиться по разным причинам?
— Нет в моих планах поездки в США — совершенно не по политическим мотивам, просто мне неинтересна страна, которая выстроила свою жизнь на чужих обломках. Более того, обломки были почищены так, что их нельзя найти. Знаете, можно поехать в Стамбул в поисках Константинополя и ничего не найти. Мне неинтересны места обломков и крушения цивилизаций, неинтересны чужие рухнувшие цивилизации как туристический продукт. И вообще меня не привлекают общепризнанные места для посещений. Намибия, к слову, мне тоже была неинтересна, поехала туда буквально под нажимом, долго сопротивлялась, но в итоге поездка мне очень понравилась. Именно там я купила настоящую туфельку «золотой лотос» империи Цинь — предмет, который невозможно приобрести в Китае. Однако больше всего меня впечатлило знакомство с матриархальным племенем химбу, женщины которого лепят одежду и прически из глины. Если день был хорошим — они глину не разбивают, счастье продолжается, пока природный материал сам не отвалится. А если день неудачный — ломают и лепят новую себя. Это невероятное ощущение красоты, свободы, торжества, основанного на женской энергии. Я верю: если женщина красиво по вселенским масштабам одета — не в смысле дорогих тканей, а в смысле силы, — это значит, что племя будет жить. Женщина будет счастлива и родит счастливых девочек. А те, когда вырастут, отрежут свои счастливые косы и вплетут их в волосы дочерей. И весь мир будет счастлив.
— Виктория, в каких направлениях вам, наоборот, хочется продолжать поиск интересного именно для вас?
— В Индию я ездила, чтобы увидеть, что такое «драконья кровь», которую применяют при набойке — местные мастера набивают рисунок глиной и укрепляют цвет «драконьей кровью». В эту страну мы ездили смотреть, как вышиваются ткани крыльями майского жука, как делается вышивка «зардози» — сложная металлическая вышивка на ткани, упомянутая в Рамаяне, а ей уже 8 тысяч лет! Как шифруется жизнь человека в вышивке. Во время индийской поездки я познакомилась с мастером вышивки зардози, потомственным вышивальщиком, который рассказал, что в Перу вышивают практически по тем же канонам. И значит, они умеют читать вышивку и говорить через нее. Поэтому я очень хочу в Перу. А вдруг там я найду что-то близкое к воронежской, брянской или тульской традициям? Найду общие языковые смыслы, которые дополнят мою картину мира? В Тибет я ездила за Рерихом, теперь хочу во Внутреннюю Монголию — за Рерихом и бароном Унгерном. Это совершенно невероятные персонажи по своей мудрости, храбрости и чести. Унгерн — единственный человек в XX веке, который получил титул хана и почести уровня Чингисхана. Он обладал правом ношения золотого оружия, его объявили «богом войны». К своему золотому императорскому халату он пришил эполеты генерал-майора российской армии. Я хочу увидеть место, где провалилась последняя попытка сопротивления большевистскому перевороту. И мне очень нравится сам барон Унгерн — это, так скажем, мой мужской типаж. Я дочка военного, и у меня особая тяга к мужчинам в мундирах и эполетах. В некотором смысле я путешествую еще и за своими типажами.
— А какие еще исторические фигуры становятся для вас такими проводниками?
— В Тибет я ездила ради Маннергейма, русского военачальника, генерал-лейтенанта Русской императорской армии, первого президента Финляндской Республики, который в 1906—1908 годах совершил секретную разведывательную экспедицию в Среднюю Азию, Китай и Монголию. Перед поездкой в Китай я заказала книгу из закрытого хранения в библиотеке Союза театральных деятелей, чтобы изучить рисунки с китайскими костюмами. И когда открыла ее, то увидела от руки сделанные зарисовки костюмов, очень подробные, будто их выполнял талантливый художник-этнограф. И все эти рисунки были подписаны Маннергеймом! Тем самым! Он выучил китайский и во время визита делал зарисовки национальных костюмов разных народностей. Для меня это человек высокой огранки — когда он уже бриллиант.
— Вы сопровождаете группу любознательных путешественников, которые предпочитают небанальные маршруты в компании единомышленников. А что для вас лично важнее всего в путешествии?
— Я обожаю путешествовать как аноним. Часто в самом конце поездки люди вдруг понимают, кто я, и удивляются: «Боже мой, а мы считали, что вы глухонемая». Потому что я молчу во время путешествий. Для меня это редкая возможность забыть о себе. Уехать туда, где тебя никто не знает. Через несколько дней ты начинаешь иначе видеть, иначе слышать, обостряются все чувства. Ты обнуляешься с одной целью: погрузившись в другой мир, заново обрести себя. И вернуться немножко другим человеком. Вот ради этого я пускаюсь во все тяжкие. Таких же людей, как я, узнаю из тысячи. Нутром. После поездки возвращаешься всегда с обветренным лицом. А я своих узнаю по обветренной душе. Это свобода, понимание жизни, степень посвященности. Люди, которые проходят путешествие, не бывают прежними — они добавляют себе еще одну грань. И к концу жизни из кусков каменного угля мы превращаемся в бриллианты, потому что всю жизнь себя полировали.
— Виктория, что в этот самый миг вас захватывает? Скажем, что вы посмотрите, послушаете, почитаете сегодня вечером?
— Я купила книгу Зельды Фицджеральд, супруги писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. Она была очень интересной личностью. Ее книга «Вальс оставьте за мной» (в другом переводе «Спаси меня, вальс») — это гимн 1920-м. Она говорит не про красоту бисерных платьев, а про людей, прошедших через ад и пытающихся жить дальше. Я положила эту книгу у кровати и читаю каждый вечер, получая наслаждение и от общения с автором, и от погружения в ту эпоху. Зельда очень подробно описывает свои платья и то, что происходило с ней, когда она их носила. Такие открытия приходят, когда ты действительно хочешь что-то узнать. Познакомиться с Зельдой, человеком удивительной женской и человеческой судьбы, — честь для меня.
Беседовала Юлиана Новоселова
Фото: из личного архива Виктории Севрюковой
