— «Шалом» — прямой продолжатель традиции Московского государственного еврейского театра, основанного в 1920-м. Сразу после вашего назначения вы сформулировали новую миссию театра так: «Мы называем себя еврейским театром для всех национальностей. Новый репертуар театра формируется не по формальному признаку принадлежности к еврейству, а по сути и духу. Мы говорим о самоидентичности, о том, как оставаться собой в трудные времена. О толерантности, соседстве, близости и антифашизме». Недавно вы дополнили это, сказав: «Мне кажется, миссия «Шалома» и еврейская культура в целом очень связаны с состоянием разомкнутости». Как этого состояния добиться, помимо посещения спектаклей вашего театра?
— Наверное, необходимо пояснить, что такое разомкнутость в моем понимании. Это открытость, способность воспринимать новое, «другое», незнакомое. Стремление к познанию. Да, знание умножает скорбь, но чем больше знаешь, тем больше принимаешь других. Ты способен делать допущение в отношении практически всего. Это не значит соглашаться со всем. Это умение мыслить, вести диалог и стремиться понять других.
— Театр за время вашего руководства стал настолько популярным, что билетов не купить. Понятно, что это помогает вам. Но, может быть, в чем-то мешает?
— Нам не очень мешает. Мешает зрителям. Они часто негодуют в соцсетях, что не могут купить билеты. Особенно на «Жирную Любу». Это моноспектакль по моей автобиографической книге «Жизнь номер один» о детстве и трудностях взросления. Первый ряд на нем обычно занимают люди, которые могут себе позволить купить билет у злобных перекупщиков за пятьдесят тысяч. А хотелось бы, чтобы на этих местах сидели семьи с детьми. Мы всё время ищем способ не дать спекулянтам отобрать билеты у нормальных зрителей. Но это обратная сторона популярности.
— Еще одна ваша цитата: «Театр — это искусство быстрого реагирования. Никакое искусство не может отреагировать быстрее, чем театр, и так громко». Весной вы представили главную премьеру сезона — спектакль «ЛИР» по трагедии Шекспира. Вы в нем сами играете главную роль. Очевидно, что это ваш оммаж легендарному спектаклю Еврейского театра 1935 года, в котором Лира сыграл его художественный руководитель Соломон Михоэлс. Но на что это реакция сегодня?
— На все те вещи, которые сейчас в воздухе. Мир сходит с ума, переворачивается с ног на голову. И эти глобальные события отражаются на каждом человеке. Мы помогаем людям почувствовать, что они не одни. Это не мои слова, а Томаса Манна, но я их тоже часто говорю: «Театр — это место, где толпа превращается в народ».
Что касается спектакля по Шекспиру, то мое отношение к Лиру очень сложное. Мне кажется, он опередил свое время. Лир предложил разделение государства на три штата, то есть изобрел федерацию, а сам захотел быть президентом. Идея потрясающая: Лир понимает, что после его смерти начнется борьба за власть, и хочет предотвратить грядущую войну. Другое дело, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Методы, которые он применяет, — это, конечно, методы тирана. Но это всё — политика, а наша история все-таки в первую очередь не про руководителя государства. Именно поэтому наш спектакль назван не «Король Лир», как пьеса Шекспира, а «ЛИР». Важно не то, что он король, а то, что он человек. Король — это профессия. И еще в этом спектакле концептуально важно, как пересекаются три линии: Михоэлса, моя и Лира. Это фантастическая, подаренная мне театром встреча с легендарным руководителем еврейского театра.
— Предстоящий сезон богат на премьеры. Первая — спектакль «Магда» о Магде Геббельс.
— Не о Магде Геббельс, а о возмездии. Это история Медеи, о том, что грехи родителей отражаются на невиновных детях. Магда Геббельс убила в бункере своих детей, когда советские войска подошли к Берлину. Ставит этот спектакль по пьесе современного британского драматурга Майкла Ардитти Евгений Корняг, известный во всем мире режиссер из Белоруссии, это будет его первая постановка в Москве. Затем Владимир Киммельман выпустит «Гетто» по пьесе израильского драматурга Иешуа Соболя. У спектакля очень интересная форма — кабаре. Пьеса ведь не столько о смерти, сколько о неутомимой жажде жизни. После Нового года будут «Процесс» Кафки и «Мамаша Кураж» Брехта. Ну а дальше я собираюсь поставить «Петлю и камень в зеленой траве» братьев Вайнеров.
— Не самое известное их произведение и нетипичное: направленное на критику советского строя и преступных методов, с помощью которых государство расправлялось с неугодными.
— Сложное произведение во всех отношениях. Это история вне времени, всегда про сегодняшний день: про то, что и добро, и зло вечны, нельзя расслабляться, думать, что мы в безопасности, когда над нами чистое небо. Сами Вайнеры говорили, что это их лучшая книга, и я с ними согласен. Они, как всегда, мастерски пользуются приемами детективного жанра, но это совершенно не детективный роман, гораздо шире и глубже. Главная мысль — людей спасает любовь. Даже в самые темные времена она дает надежду. Любить — главное из того, что мы можем делать, борясь со злом. Пока мы друг друга любим, мы можем разговаривать, а не уничтожать. Разговаривать, не прекращать разговор, даже когда тебе кажется, что между вами нет ничего общего.
— До «Шалома» вы много ставили в регионах. Причем самый, наверное, известный ваш спектакль тех лет — «Мертвые души» в городке Лесосибирск Красноярского края на 60 тысяч жителей, за который вы были номинированы на «Золотую маску» и который принес и вам, и театру целую россыпь профессиональных наград. В том спектакле играло всего три актера, а табуретки для декораций, наряды Плюшкина, Коробочки собирали всем миром, артисты сами все это монтировали. Получается, ограничения помогают в работе?
— Помогают творческие ограничения. Ограничения извне не помогают художнику никогда, превращают его в ремесленника. Недаром любого художника называют творцом и Бога называют творцом. Если бы Господь был ограничен в выразительных средствах и смыслах, нас бы просто не было. А он каждый день нарушал границы, что-то делал новое и, в конце концов, создал человека.
— Вы упомянули свой спектакль «Жирная Люба». Он о том, что в нашей жизни случается в первый раз: о детских открытиях, потерях, поражениях, победах. Если бы вы сейчас писали новую книгу о себе, о каких открытиях рассказали бы?
— Я перешел в тот возраст, когда я начинаю понимать, что старею. Не то что я болен или мне ничего не хочется, или сил мало — тут другое. Понимаешь, что чего-то уже не будет никогда, и первый раз с чем-то прощаешься. Первый раз в последний раз. Это не плохо и не хорошо, бывает немножко печально, но это тоже знание. Исчезает и эффект неожиданности от чего-то нового. Все меньше удивляешься и хорошему, и плохому. Важное качество артиста — умение удивляться, потому что на сцене все должно происходить в первый раз, иначе это не интересно. И вот, с одной стороны, тебе все сложнее, потому что ты уже отудивлялся, а с другой — ты очень хочешь удивляться. И в этом своя прелесть, возникает эффект отстранения: твой герой удивляется, а ты на это смотришь со стороны. Очень интересная возможность для актера.
— Знаю, вы прыгаете с парашютом, ныряете с аквалангом. Когда успеваете? Куда ездите?
— Получается теперь нечасто. Но недавно провели несколько дней в Грузии. Встречались с семьей Габриадзе, ездили по стране с прекрасным экскурсоводом и летали в горах со старшей дочкой на парапланах. В горах я это делал первый раз. Мне очень понравилось: огромная высота, ты паришь над снежными вершинами. Дайвингом занимался уже довольно давно, в Израиле. Тоже был прекрасный опыт — общение с дельфинами. Знаете, что самое главное в этот момент? Не улыбаться. А это невозможно! Они огромные, в несколько раз больше тебя, но когда открывают рот — пастью не хочется даже назвать — и улыбаются, у тебя самого лицо расползается в улыбке. Но в маске нельзя улыбаться, потому что сразу попадает вода. Интересная, кстати, метафора…
— Есть у вас и еще одно экстремальное увлечение — ходите под парусом.
— Я всю жизнь прожил у большой воды, в Петрозаводске, на берегу Онежского озера — в перерывах между постановками можно было участвовать в регатах. Парусный спорт — главное хобби и большая часть моей жизни. Не только спорт, но и экспедиции. На регатах борешься за победу, надо проявлять мастерство, знание парусов. А в экспедициях на десять дней уходишь далеко в открытое озеро, не видишь ни людей, ни цивилизации. Самые острые впечатления — когда попадаешь в шторм. Вокруг волны, которые в несколько раз больше лодки, — прощаешься с жизнью, думаешь: «Господи, только дай мне вернуться на берег, я больше никогда на эту лодку не зайду». Но шторм заканчивается, выходит солнце, и ты понимаешь, как прекрасна жизнь. Тебе снова хорошо и снова тянет на большую воду.
— Вы любите Индию, даже провели там какое-то время, исследуя восточное побережье от Кералы до Ришикеша. Чем эта страна вас привлекает?
— Это совершенно другой мир, основанный не на внешним, а на внутреннем. Человеку, который никогда не погружался в эту культуру, сложно объяснить. В Индии божественное присутствует в каждом дне жизни. Они знают все реинкарнации богов, весь огромнейший пантеон героев, говорят о них как о своих родственниках, которые живут рядом. В Индии благость разлита в воздухе, и ты это чувствуешь. Еще мне нравится стремление этих людей к внутреннему равновесию. У них есть бедные, богатые, но и для тех, и для других важно внутреннее состояние. За этим я туда и еду.
— Ваша младшая дочь уже играет в спектаклях театра, старшая собирается учиться на актрису. Вы их не отговариваете от профессии?
— Я не имею права, они сами должны выбрать. Если ошибутся, уйдут во что-то другое. Нужно получать удовольствие от того, что ты проходишь свой путь. Даже неудача — это положительный опыт, в котором, если человек хочет развиваться, душа совершенствуется. Я хочу, чтобы мои дочки были счастливы. А кто они будут по профессии — это только их выбор.
— Чему хотите научить дочерей?
— Научить невозможно. Я хочу, чтобы они научились. Чтобы поняли: то, что они могут получить от жизни, зависит только от них. Не от родителей, не от покровителей. Бонусов от того, что папа — художественный руководитель, нет. Ну, может, только в театр на модный спектакль может билеты достать. В основном, если идти в театральную сферу, наоборот, минусы: предвзятое отношение и так далее. Мой опыт — не их опыт. Мои возможности — не их возможности. Каждый человек должен жить свою жизнь.
Беседовал Альберт Галеев
Фото: Степан Гладков, Марк Еленцов
