Ягодное обжорство
Чехов родился, когда еще существовало крепостное право, его дед выкупил себя и своих родных за три с половиной тысячи рублей. Семья жила в глухом уездном городе на берегу Азовского мора, отец писателя был мелким лавочником, и когда он разорился, все, кроме Антона Павловича, переехали в Москву. Окончив в Таганроге гимназию, Чехов тоже перебрался в столицу, поступил в Московский университет для изучения медицины и начал сочинять рассказы, чтобы помочь семье выпутаться из унизительной бедности. Получив специальность, он стал помощником уездного лекаря в провинциальном городе. Первые сборники рассказов заслужили мгновенное признание, Чехов получил возможность печататься в самых популярных журналах, смог оставить врачебную практику и посвятить себя целиком литературе. Купив дом в Подмосковье, он наслаждался независимостью и уютом, которые создал для стареющих родителей, а также свежим воздухом, работой в саду, приездом друзей. Дачный образ жизни он обожал: «…урожай на ягоды необычайный. До сих пор никак не можем одолеть крыжовника и малину. Жрем до отвала. Грибов не было, но в августе появились. Ежедневно хожу с братом и приношу множество». Чехов был любителем чая с вареньем, которое готовил по собственным рецептам из ягод, собранных в своем вишневом саду. Антон Павлович был убежден: «Кто не придает должного значения питанию, не может считаться по-настоящему интеллигентным человеком».
Шуточный счет
Чехов был человеком добрым и деятельным, везде, где жил, хлопотал об устройстве школ и больниц, бесплатно принимал больных и нуждающихся крестьян. Он никогда не отличался хорошим здоровьем (у него был туберкулез, обострившийся после поездки на Сахалин), так что писатель часть жизни провел в мягком климате Ялты, где купил дом с садом. В столице появлялся редко. Но известность его была грандиозной. Московский Художественный театр достиг вершин в искусстве благодаря его пьесам. Когда Чехов приехал на премьеру «Вишневого сада», зрители рукоплескали ему стоя. Коллеги его обожали. Даже самодовольный, язвительный сноб Владимир Набоков писал: «Сочный глагол, оранжерейное прилагательное, сливочно-мятный эпитет на серебряном подносе — все это ему чуждо… Можно быть безупречным художником и без исключительного блеска словесной техники». С Чеховым дружил Иван Бунин, который утверждал, что Антон Павлович любил рестораны, и вспоминал, как однажды весело завтракал в его компании: «Я тоже хотел платить, но Чехов сказал, что мы рассчитается дома — он подаст счет и подал шуточный. Израсходовано на вас: 1 переднее место у извозчика, 5 бычков а-ла фам о натюрель, 1 бутылка вина экстра сек, 4 рюмки водки, 1 филей, 2 шашлыка из барашка, салад тирбушон, кофей».
Ростбиф и художественные вареники
Чехов был писателем того периода истории, когда Россия в значительной степени вошла в орбиту европейской культуры, в том числе гастрономической, и в заведениях появилось много блюд западной кухни. В дневниках классик перечислял впечатлившие его яства: «Вот наше меню: Селянка из осетрины по-польски, супрем из пулярд с трюфелем, жаркое, фазаны, редька. Вина: Бессарабское Кристи, Губонинское, Cognac и Абрикотин…». В письме из дальней поездки, адресованном домашним, Чехов откровенничал: «…потягиваясь и жмурясь, как кот, я требую поесть, и мне за 30 коп. подают здоровеннейшую, больше, чем самый большой шиньон, порцию ростбифа, который с одинаковым правом может быть назван и ростбифом, и отбивной котлетой, и бифштексом, и мясной подушечкой, которую я непременно подложил бы себе под бок, если бы не был голоден, как собака и Левитан на охоте…» Любил Чехов и сладкое. В письме Марии Киселевой он сетовал на неудачный обед без десерта: «…приехав домой, я сильно пожалел, что этот путь был обратным: кабинет мой показался мне противным, а обед подали такой (нас не ждали), что я с тоской вспомнил о Ваших художественных варениках».
Караси в сметане и блины с икрой
Известно, что любимым блюдом Антона Чехова были караси в сметане, которых он упоминал во многих своих произведениях. В рассказе «Сирена» один из героев произносит: «Из рыб безгласных самая лучшая — это жареный карась в сметане; только чтоб он не пах тиной и имел тонкость, нужно продержать его живого в молоке целые сутки». А еще писатель обожал блины., о которых даже написал некое подобие кулинарного эссе: «Как пекут блины? Неизвестно… Об этом узнает только отдаленное будущее, мы же, не рассуждая и не спрашивая, должны есть то, что нам подают… Это тайна! Вы скажете, что и мужчины пекут блины… Да, но мужские блины не блины. Печенье блинов есть дело исключительно женское… Повара должны давно уже понять, что это есть не простое поливание горячих сковород жидким тестом, а священнодействие, целая сложная система, где существуют свои верования, традиции, язык, предрассудки, радости, страдания… Да, страдания… Если Некрасов говорил, что русская женщина исстрадалась, то тут отчасти виноваты и блины». Чехов, расхваливавший блины во многих произведениях, расписал, с чем принято их есть и как это правильно делать, в комической миниатюре «О бренности»: «Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку… приятно улыбнулся, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой обмазал их икрой. Места, на которые не попала икра, он облил сметаной… Оставалось теперь только есть, не правда ли? Но нет! Подумав немного, он положил на блины самый жирный кусок семги, кильку и сардинку, потом уж, млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, с чувством выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот… Но тут его хватил апоплексический удар».
